Современный зарубежный детектив-22 - Лэй Ми

палило солнце, зимой сквозило из щелей. Чэн Юй предлагал перебраться назад – чтобы втихаря играть в «пять в ряд». Я отказывался, ссылаясь на вид из окна. Хотя там открывался лишь голый школьный двор да серые крыши. На самом деле это место нравилось мне потому, что в солнечные дни моя тень падала вперед по диагонали.

Это был другой я – высокий, стройный, с загадочно размытыми чертами. Главное, «он» мог касаться той девочки с хвостиком, что сидела через ряд. На первом уроке «он» приникал к ней головой, касался щеки, а если повезет, даже слегка целовал в висок. На втором – обнимал за плечи, меняя позу, мог уловить аромат ее волос. К третьему «он» отставал, но все еще дотягивался до ее спины и кончика косы. К полудню день заканчивался, и «он», как и я, бесформенно сжимался в углу – маленький, жалкий, безнадежный…

Двадцать лет назад я ненавидел все пасмурные дни.

* * *

– На самом деле я все знала.

Су Я сидела напротив меня в кафе, раскрасневшись от вина и подперев ладонью подбородок. Ее взгляд был мутным и расфокусированным.

– Не стоит недооценивать женскую интуицию. – Она хрипло рассмеялась. – Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понимать, чем ты занят.

Я не мог встретиться с ней глазами. Даже сейчас, пройдя через столько событий и считая себя взрослым, – все равно не мог. Пришлось закурить, чтобы дым хоть немного размыл реальность.

Сигаретный дым поднимался спиралями, словно те ускользающие воспоминания, которые человек не в силах удержать. Мы смотрели друг на друга через двадцать лет. Без лишних слов. Наших общих воспоминаний было слишком мало – да и боˊльшую часть из них мы старались не трогать.

– Тогда я не верила, что кто-то может полюбить меня. – Су Я крутила бокал, в котором звенел лед. – Я была серой мышью. Ни на что не надеялась – только бы выжить потихоньку…

Я посмотрел в окно. На отраженном в стекле лице проступали морщины – и вдруг я не смог вспомнить, как выглядел двадцать лет назад. А за окном ночь уже поглощала землю. Теперь у меня не было даже тени.

– Мне всегда было холодно. Как будто внутри глыба льда. Сколько ни ешь, сколько ни кутайся – бесполезно, – продолжала Су Я, словно разговаривая сама с собой. – А потом однажды я почувствовала легкий зуд, покалывание… и тепло. Повернулась – а это твоя тень гладит меня… – Она беззвучно рассмеялась. – И тут же тень дернулась прочь… Почему ты так и не признался мне?

Я не повернулся. Не ответил.

– С того дня я ждала твою тень. Она давала мне чувство, что я кому-то нужна. Что есть место, где можно спрятаться. И главное – она согревала… – Внезапно Су Я схватила мою руку и прижала к своей щеке. – Вот так…

* * *

Чэн Юй становился все бесцеремоннее. На переменах он то и дело подходил к Су Я, нес какую-то бессмыслицу, а то и при всех протягивал ей пару яблок или конфет. Су Я редко реагировала, сохраняя спокойствие даже под одобрительный гул одноклассников. Подарки либо доставались Су Каю, либо медленно увядали на парте.

Но я знал – неизбежное случится.

Как-то в полдень я увидел, как Чэн Юй разговаривает с Су Я у склада. Он стоял, широко расставив ноги, упершись ладонью в деревянную стену, с непривычно оживленным лицом. Су Я, потупившись, теребила пряжку на ранце, изредка поднимая глаза – в них читалось что-то мягкое, но непоколебимое.

В тот день я один вернулся домой. Как обычно, забрался на чердак и достал восьмой том «Исследований уголовных прецедентов». Отлично помню: начал с девятнадцатой страницы. И когда закрыл книгу – все еще был на девятнадцатой.

К вечеру закат отбросил мою тень на стену. Я растопыривал пальцы, заставляя ее принимать причудливые формы. Вдруг по стене пробежал таракан. Я накрыл его тенью. Сначала он запаниковал, но быстро сообразил, что тень не преграда. В конце концов он невозмутимо уполз. Перед тем как исчезнуть в щели у плинтуса, даже погрозил мне усами.

Тень оставалась тенью – она была бессильна даже против мерзкого насекомого.

В тот вечер я впервые мастурбировал, глядя на закат. Семя, выплеснувшееся на пол, в багровых лучах казалось бледно-кровавым – будто в моем теле разверзлась глубокая рана.

С того дня я больше не играл с тенями.

Человеческое тело – удивительная вещь. Его выносливость превосходит все ожидания. Мой отец тому пример: все думали, что ему осталось недолго, но, кроме деградировавшего разума, его органы упрямо работали. Порой мне даже слышалось, как скрипят его шестеренки и подшипники…

Но он жил. С волчьим аппетитом и блаженным неведением.

* * *

Су Я тоже интересовалась его состоянием. При каждой встрече спрашивала об отце. Но какой бы ни был мой ответ – радостный или тревожный, – она лишь равнодушно роняла:

– А…

Мы виделись так часто, что медсестра средних лет решила, будто у нас роман. Вытирая отца, она бормотала:

– Не волнуйся, скоро у сына будет своя семья…

Отец слушал, понимая смутно, но никогда не смотрел на меня – будто это его вовсе не касалось.

На самом деле я и сам не понимал, какие у нас с Су Я отношения. Но не избегал общения с ней, хотя каждая встреча оставляла странный осадок. Она любила слушать мои истории – о старшей школе, университете, работе в Шэньчжэне, неудачном стартапе и нескольких бесславных романах. Мне эти события казались пресными, но она слушала, затаив дыхание.

О своей жизни за эти годы Су Я говорила мало. Я знал только, что она так и не уехала из нашего города. После смерти отчима ей пришлось стать опорой для больной матери и брата-инвалида.

– Ты не представляешь… – Она опустила глаза, проводя пальцами по огрубелым, неухоженным рукам. – …Как я мечтала сбежать отсюда. Подальше.

Мы замолчали. Потому что за этими словами неизбежно стояло одно имя – Чэн Юй.

* * *

Какое-то время я оставался на чердаке один. Чэн Юй, как и все влюбленные мальчишки, забыл о друге. Но мне было не обидно. Горше было бы, если б он хвастался, как сладко ему с Су Я, вплоть до интимных подробностей.

Однажды после обеда Чэн Юй все же пришел. По привычке залез на чердак, но на этот раз схватил Уголовный кодекс. На его лице попеременно отражались возбуждение и тревога. Я сделал вид, что не замечаю его. Но Чэн Юй, не чувствуя настроения, лихорадочно листал страницы, затем нерешительно спросил:

– Если