Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

от нее. То, что я когда-то утопила машину моей матери в байу, можно представить как глупую подростковую выходку, от которой никому не было вреда. По крайней мере, именно так я твержу себе сейчас, чтобы унять тревогу, от которой мои нервы искрят, точно оборванный электрический провод.

Под птичий свист в кронах дубов я поднимаюсь на крыльцо и открываю входную дверь. Дом встречает меня очередным порывом пыльного сквозняка. Я останавливаюсь в прихожей. Рассеянный солнечный свет, проникающий сквозь немытые окна, освещает белую мебель. Я уже поднимаюсь на второй этаж, когда откуда-то из коридора доносится звук глухого удара. Это где-то рядом с кухней. Возможно, ничего особенного не происходит, но я не намерена рисковать, учитывая все, что творится в этом городе.

Я бегом преодолеваю оставшуюся часть лестницы и хватаю свой пистолет, лежащий на тумбочке в спальне. Начинаю искать в телефоне номер Трэвиса, но потом соображаю, что я его не записывала – это он спросил мой номер. Набираю 911, но кнопку вызова так и не нажимаю – мне почему-то кажется, что это будет глупо. Я перевожу дыхание. На дворе ясный день. В этом доме нечего воровать. Никто не станет вламываться сюда и поднимать такой шум. Я крадучись возвращаюсь на лестничную площадку и прислушиваюсь. Тихо. Но как только я начинаю спускаться по лестнице, из столовой доносится новый звук удара, и у меня невольно вырывается панический крик. Из-за угла вылетает птица и стрелой проносится мимо лестницы, в гостиную. Черт! Я хватаюсь за перила и резко выдыхаю. Посмотрев вниз, я вижу, как птица бешено хлопает крыльями, колотясь об окно гостиной.

Открыв входную дверь, я снимаю чехол с одного из стульев в гостиной и прогоняю птицу обратно на свободу. В доме снова становится тихо. Никаких злоумышленников. И слава богу. Я стреляла только по бумажным мишеням. Я даже не уверена, что смогла бы нажать на спуск, если бы на меня кто-то бросился, – вопреки всему, что говорила моя инструкторша на курсах по скрытому ношению оружия. «Не покупай оружие, если неспособна выстрелить в человека. И, – добавляла она, – если всё же будешь стрелять в незваного визитера, лучше убей его наповал, чтобы некому было подавать на тебя в суд».

Я иду на кухню и проверяю покоробленную дверь. Конечно же, она открыта. Я захлопываю ее и налегаю на нее плечом и бедром, вынуждая закрыться поплотнее. На миг перед моим внутренним взором предстает картина: мама танцует на этой самой кухне в ночь моего семнадцатилетия, окутанная клубами дыма и запахом духов «Киноварь». На ней тогда был обтягивающий комбинезон из эластичной джинсовой ткани с широкой золотой «молнией», тянущейся от паха и до шеи – теоретически до самой шеи. Однако ползунок «молнии» находился далеко от верхней точки – чуть ли не у пупка.

Мейбри подняла взгляд от альбома и удивленно приоткрыла ротик.

– Сиськи.

Мама встряхнула кудрявыми волосами и улыбнулась.

– Да, черт побери, сиськи. – Она взмахом руки указала на нас с сестрой. – И если вы, девочки, в ближайшее время не отрастите себе по паре таких же, настоятельно рекомендую найти способ их купить. Эти штучки откроют вам двери, о существовании которых вы даже не подозревали.

Тетушки таращились на маму поверх своих очков, линзы которых напоминали бутылочные донышки.

Мама ухмыльнулась, потом заново подвела губы красной помадой.

– Мейбри, сладкая моя, тебе все-таки лучше поехать со мной. Пусть твоя сестра проведет вечер своего дня рождения так, как хочет. – Голос мамы сделался тягучим, когда она перевела взгляд на меня. – Ты же ясно дала понять, что не хочешь видеть там никого из нас. А мы не хотим портить тебе день рождения, ага? – Она сделала неверный шаг назад.

Мейбри грызла ногти и смотрела на меня. Мне хотелось сказать маме: «Нет, Мейбри пойдет со мной». Но мысль о свидании с Трэвисом и о том, что я могу провести эту ночь так, как захочу, заставила меня заткнуться прежде, чем я успела произнести хоть слово. Ничего с Мейбри не случится. Ради всего святого, я же оставляю ее с родной матерью! Но этот аргумент казался мне таким же зыбким, как лифчик Кристаль Линн.

– Ждать не буду! – крикнула она, подтащила Мейбри к сверкающему красному кабриолету и на скорости вырулила с подъездной дорожки, оглашая жаркую августовскую ночь песней дуэта «The Judds».

Мысли о красной машине, Трэвисе и маме вертятся у меня в голове. О чем же мама просила меня тогда?

Когда мне было под тридцать и я думала, что годы учебы сделали меня мудрее, я сказала маме, что прощаю ее. Она спросила: «За что? Я делала для вас все, что могла». С этим было не поспорить. Она действительно делала для нас все, что могла. К сожалению, это «все» было весьма посредственным, порой приближаясь к границам жестокости.

Однажды, сразу после заключения контракта на издание книги, я навестила ее в клинике «Техасская роза», и она сказала мне: «Тебе ужасно повезло, что у тебя была сумасшедшая мать и умственно отсталая сестра, – только благодаря этому ты добилась такой славы». Мне пришлось приложить немало внутренних усилий, чтобы не дать ей пощечину. Я и раньше била ее по лицу. А она била меня и Мейбри. Во времена моего детства подобный токсичный способ общения был для нас вполне обычным. Еще одна плохая привычка, от которой мне пришлось избавляться.

Я годами размышляла о действиях, словах и реакциях мамы, пытаясь понять ее, убеждая себя, что прощение – единственный выход. А еще я тратила на нее деньги. На врачей, консультантов, лекарства для нее. Лишь бы она сумела обрести равновесие в жизни. Но равновесие никогда не было сильной стороной мамы. Я даже сосчитать не могу, от скольких способов лечения она отказалась. Поэтому я убедила себя, что не нуждаюсь в том, чтобы она признала мои заслуги, – я и так могу простить ее. Но сейчас, оказавшись лицом к лицу со своим прошлым, я понимаю, насколько была глупа. Как я могу простить маму за ту ночь, если не простила даже саму себя?

* * *

Я разыскиваю зерновой батончик с гранолой, купленный в «Sack and Save», и снова поднимаюсь на чердак. Каждый скрип лестничных ступенек заставляет меня вздрагивать. Я говорю себе, что мы с Трэвисом что-нибудь придумаем, поговорим с шефом и все наладится. Но при мысли о кассетах, лежащих на чердаке, у меня по коже бегут мурашки, как и от воспоминаний, приходящих ко мне с каждым шагом по узкой лестнице.