Большой плохой город - Эван Хантер

Да, да, забудь про «тридцать с чем-то» — всё, поезд ушёл. Он где-то читал, что когда в Голливуде хотят снять фильм о двенадцатилетнем, то нанимают писать сценарий тоже двенадцатилетнего. Потому что сорокалетний сценарист — это уже не двенадцатилетний. А это значит, что семидесятилетний сценарист уж точно никогда не был сорокалетним — хотя в Голливуде такому дадут разве что роль старика в паре с тридцатичетырёхлетней девушкой, ведь считается, что гонады (половые, репродуктивные железы, продуцирующие половые клетки, гаметы — примечание переводчика) помнят то, что сердце и мозг давно забыли. Иногда он наблюдал, как старушки, еле передвигаясь, переходили улицу под угрозой автобусов, и знал наверняка — внутри этих съёженных тел до сих пор сияли лица четырнадцатилетних девочек.

Трёхлетние малыши Анджелы лепетали на каком-то своём секретном языке — и он вспомнил Марка и Эйприл, когда тем было столько же: неразлучные, настоящая банда в миниатюре. Теперь им по двенадцать. Эйприл превращалась в девушку, уже выше брата. А Марк всё также оставался по сути мальчишкой.

Восход, закат — куда же ускользает время?

Марк пошёл в отца, бедняга. А Эйприл — вылитая Тедди, которая сейчас как раз что-то показывала жестами Анджеле, и та пыталась понять: её судебное заседание назначено на завтра, на девять утра, и она до смерти боится, что её признают виновной и отправят за решётку.

«Не признают, мам», — тут же сказал Марк, забыв показать это жестами, а потом похлопал её по руке, и когда она повернулась, он успокоил её на языке, который знал с раннего детства — с тех пор, как его руки впервые научились говорить.

«Тебя никто не признает виновной», — сказал Карелла вслух и одновременно продублировал жестами, хотя прекрасно понимал: это не просто пустяковое нарушение.

Третья степень нападения — это правонарушение, за которое Тедди могла загреметь в тюрьму на целый год, если её признают виновной. Инцидент, из-за которого всё началось, случился так давно, что они оба уже не помнили точно, когда — но, как это водится с судейскими календарями, до рассмотрения дело дошло только сейчас: слушание назначено на завтрашнее утро.

«Кто судья?» — спросил Лоуэлл.

«Фрэнклин Рузвельт Пирсон, знаешь такого?»

«Да. Он справедливый, честный. А в чём, собственно, дело?»

Тедди начала отвечать жестами, и Карелла тут же заговорил вслух — так что она уступила, чтобы не тратить время: Лоуэлл жестового языка всё равно не знал.

Суть была в том, что одна женщина сдала задом на своей красной машине «Бьюик-универсал» (среднеразмерный легковой автомобиль, выпускающийся американской компанией Buick — примечание переводчика) и врезалась в бампер маленькой красной «Джио» (подразделение американского концерна General Motors, существовавшее в период с 1989 по 1997 год и направленное на выпуск недорогих компактных автомобилей — примечание переводчика) Тедди.

Прокурор утверждал, что:

а) виновата в аварии была Тедди;

б) она пнула ту женщину;

в) она воспользовалась тем, что её муж — полицейский, чтобы запугать прибывшего на место патрульного.

Из всего этого правдой было только одно: Тедди действительно пнула женщину — но только после того, как та схватила её за плечи и встряхнула, как нянька иногда трясёт младенца.

Эйприл всё это уже слышала раньше, поэтому просто повернулась к тёте и спросила, знает ли та про новый лак для ногтей, который высыхает за девяносто секунд. Если бы это был ситком (жанр комедийных радио- и телепрограмм, которым характерна сохранность постоянных основных персонажей и места действия — примечание переводчика), Марк сказал бы, что она ещё слишком мала для лака, а Эйприл велела бы ему, сопляку, заткнуться. Но это была реальность, бабушкин газон, и Тедди сегодня разрешила дочери покрасоваться блеском для губ, а Марк сказал:

«Да, прикольно, сестрёнка, я по телеку видел.»

Карелла знал, что утро может обернуться для Тедди плохо, потому что истица — афроамериканка, и судья — тоже. А в этом городе никто не любит, когда человека с цветной кожей прессует белый коп — даже если это не сам коп, а его белая жена. Ни слова из этого он Тедди не сказал. Он и так знал, что завтра будет на суде — пусть хоть мёртвая монахиня воскреснет. Даже в полицейской работе есть приоритеты.

«А кто у тебя адвокат?» — спросил Лоуэлл.

Собственные имена — это самое трудное, что можно передать жестами. Особенно когда тебя не понимают.

Тедди беспомощно посмотрела на Кареллу.

«Джерри Флэнаган», — сказал он.

«Хороший юрист», — сказал Лоуэлл.

В отличие от тебя, — подумал Карелла.

Может, в этом и дело — быть то ли двенадцатилетним, то ли почти сорокалетним, то ли уже за холмом семидесяти — сидеть напротив окружного прокурора, который имел на руках цепь железных улик, связывавших подозреваемого с орудием убийства, и всё равно позволил ему выйти на свободу. Так запутал дело, что присяжные отпустили убийцу. Того самого, кто убил отца Кареллы. Ну и что, кому до этого есть дело? Можно представить, каково это — сидеть на званом ужине рядом с Кареллой, и он рассказывает, как справедливость не восторжествовала, убийца отца на свободе. Ах, какой восхитительный собеседник за столом! Все ли детективы такие весёлые? Может, это от того, что тебе скоро сорок.

А может — от вины.

Потому что Карелла сам арестовал этого сукина сына.

Он мог бы тогда пустить пулю ему в голову — в пустом коридоре, без свидетелей, только один коп рядом, и тот сам уговаривал:

«Стреляй, давай же!»

Но он не выстрелил.

Он не убил человека, который убил его отца, потому что где-то глубоко внутри чувствовал: если он станет убийцей — значит он всегда и был этим убийцей.

И вот теперь — эта вина.

В игре в вину итальянцы уступали только евреям. Однако он никогда не считал себя итальянцем, потому что, видите ли, он родился здесь, в Соединённых Штатах Америки, а итальянец — это тот, кто живёт в Риме, или он ошибается? Он также никогда не считал себя итальянским американцем, потому что это был человек, приехавший в эту страну из Италии, верно? Иммигрант? Как, например, отец его отца, которого он никогда не видел, потому что тот умер ещё до рождения Кареллы. Он был итало-американцем, с дефисом, человеком, который проделал все эти мили из обнесённой стеной горной деревушки на полпути между Бари и Неаполем, итальянцем в начале своего долгого путешествия, итальянцем, когда он достиг этих берегов и этого большого плохого города, и стал итало-американцем только после того,