Большой плохой город - Эван Хантер

похожий на лучевой пистолет Бака Роджерса (вымышленный персонаж, впервые появившийся в новелле Филипа Нолана «Armageddon 2419 A. D.», вышедшей в сборнике «Amazing Stories» в августе 1928 года, при первом появлении носил имя Энтони Роджерс — примечание переводчика). «Это вот «Узи-9» (линейка пистолетов-пулемётов, выпускаемых израильским концерном IMI — примечание переводчика), — сказал он.

«Более короткая и лёгкая версия «Узи» (таких есть две: «Mini Uzi», где масса уменьшена за счёт облегчения затвора, сокращения длины ствола, оснащения короткой возвратно—боевой пружиной и «Micro Uzi», разработанный на базе Узи—пистолета — примечание переводчика). Возьми его в руку, парень, давай.»

«Чувствуется неуклюжесть», — сказал Сонни.

«По сравнению с «Береттой» (старейшая оружейная компания в мире — примечание переводчика) — да. У меня есть модель «Беретты» 1951 года (Beretta M1951, полуавтоматический пистолет калибра 9×19 мм — примечание переводчика), если хочешь посмотреть. Но с этой «Береттой» даже близко не сравнится.»

«Мне просто не нравится, как он выглядит», — сказал Сонни.

«Ты планируешь ебать пистолет или стрелять из него?»

«Сколько он стоит?»

«Я могу отдать тебе это прекрасное оружие за одиннадцать сотен долларов, что скажешь?»

«А что ещё у тебя есть?»

«Если я хоть раз упомяну это название, ты обмочишь штаны.»

«Попробуешь проверить меня?»

«Пустынный орёл (американско-израильский самозарядный пистолет крупного калибра, до 12,7 мм — примечание переводчика).»

«Я всё ещё сухой», — сказал Сонни.

«Ты меня забавляешь», — сказал Николас и снова захихикал. Он открыл ещё одну дверцу шкафа и достал то, что показалось Сонни похожим на «Кольт» 45-го калибра с более длинным стволом. «Десять с половиной дюймов в длину» (около 27 сантиметров — примечание переводчика), — сказал Николас, протягивая ему пистолет. «Мужик, это ебанистический поджигатель.»

Сонни повертел его в руках.

«Проверь баланс, парень.»

Сонни поднял пистолет.

«Весит меньше четырёх фунтов», — сказал Николас. «Лёгкий, но один из самых больших, ебать-копать, экземпляров.»

Сонни взял пистолет и держал его на расстоянии вытянутой руки, прицеливаясь вдоль ствола.

«Выпускается в трёх популярных калибрах», — сказал Николас. «Пятидесятый стреляет патронами диаметром в полдюйма. Это злоебучая костедробилка, чувак.»

Сонни закричал «п—кух, п—кух, п—кух», как ребёнок с игрушечным пистолетом.

Если захочешь, можешь этой штукой завалить слона. Если ты планируешь охотиться именно на него.»

Сонни направил пистолет на Николаса и снова произнёс «п—кух, п—кух, п—кух».

«Входная рана размером с лимон», — сказал Николас, — а выходная похожа на канталупу (один из сортов дыни — примечание переводчика). Эту хуёвину можно установить на танк, и она будет чувствовать себя как дома.»

«Что хранится в обойме?»

«Семь, восемь или девять патронов, в зависимости от калибра. Этот пятидесятый (.50 Action Express, один из самых мощных унитарных пистолетных патронов в мире, имеет тупоконечную пулю, которая обуславливает огромное останавливающее действие — примечание переводчика) вмещает семь. Что скажешь?»

«Всё в порядке, как я думаю», — сказал Сонни.

«Ладно, в сраку, ведь это ебучий «Лексус» (марка премиальных автомобилей, производимых японской корпорацией Toyota Motor — примечание переводчика)!»

«Сколько ты за него просишь?»

«Я могу отдать его за четырнадцать сотен.»

«Сделай мне розничную скидку.»

«Ладно, тринадцать пятьдесят, но это всё.»

«Одиннадцать», — сказал Сонни.

«Двенадцать и пятьдесят. И я добавлю коробку патронов-пятидесяток. Двадцать патронов в коробке, мягкая пуля или пустотелая, на твой выбор.»

«Двенадцать и патроны.»

«Я теряю деньги.»

«Соглашайся или не соглашайся», — сказал Сонни.

«Потому что я люблю тебя», — сказал Николас, и мужчины пожали друг другу руки в знак заключения сделки.

Было уже десять минут пополуночи утра понедельника, двадцать четвёртого дня августа.

Тедди Карелла питалась как волк.

Сидя напротив Кареллы за столиком в небольшом итальянском ресторанчике неподалёку от одного из зданий уголовного суда, где они провели всё утро, она не могла перестать есть. Она также не могла перестать говорить о суде. Карелла сидел и наблюдал за её двигающимся ртом и летающими пальцами, поражаясь тому, как ей удаётся сочетать безумное питание с непрерывным повествованием. Вилка в её правой руке не пропускала ни одного накалывания, а пальцы левой руки небрежно жестикулировали рассказом об их утреннем дне в суде, что было немалым достижением. «Я люблю этого судью», — жестикулировала Тедди.

«Я тоже», — сказал Карелла, наблюдая за своими летающими пальцами. Судья Пирсон вырос в Даймондбэке, прямо здесь, в большом плохом городе. Он вырвался из гетто, пробивая себе дорогу в мире белых людей, никогда не заискивая и не требуя сочувствия, ни разу за всю свою жизнь не разыгрывая расовую карту, что, как он подозревал, окружной прокурор делал сегодня в его зале суда, или так Тедди представляла себе динамику того, что произошло сегодня утром. Пирсон снял обвинения, посоветовав истице в будущем водить машину осторожнее и фактически предположив, что она сможет прожить дольше, если перестанет быть такой чертовски злой — разве она не знает, что стресс является основным фактором, способствующим сердечным приступам? Окружной прокурор сел на своего высокого коня и сообщил судье Пирсону, что собирается подать апелляцию, но Пирсон только покачал головой и сказал: «Давайте, заводите федеральное дело, советник. Потому что у нас сейчас нет важных причин для борьбы, не так ли?» Под «мы» подразумевались все вместе, чернокожие люди, мы, которые страдали, мы, которые всё ещё страдают, идём и делаем федеральное дело из этой мелкой обиды, — вот что, как ей показалось, Тедди прочитала в словах судьи и увидела в его глазах.

«Нам повезло», — сказал Карелла.

«Я знаю.»

«С таким же успехом всё могло быть и по-другому. Возможно, сегодня я приносил бы тебе сигареты в тюрьму.»

«Я не курю.»

«Я тоже», — сказал он. «Может, сходим куда-нибудь?»

«О, сэр, я замужем», — жестикулировала она и опустила глаза, как девственница.

Он хотел заключить её в свои объятия в тот самый момент, в переполненном ресторане или нет, осыпать её лицо поцелуями, сказать ей, что она — его луна, его звёзды и сама его сущность. Вместо этого он наблюдал за ней, не отрывая глаз, за тёмной головой, склонённой над тарелкой, за нежным овалом ее лица, щедрым ртом и длинными тёмными ресницами, она подняла глаза, и он растаял в тёмно-коричневом лазерном луче её пристального взгляда.

Она ничего не сказала.

Она, конечно, не могла говорить, но могла бы жестикулировать. Но она молчала, и её глаза говорили всё, что можно было сказать.

Он протянул руку через стол и накрыл её руку своей. Они оба улыбались, как школьные влюблённые, которыми никогда не были. Он подумал, что