Любовь и ярость - Мартин Сутер

А он? Ной? Что тогда будет с ним?

Он ещё раз заглянул в буфет и взял себе добавки, чтобы обе руки были заняты.

Макс стоял рядом с низеньким круглым человеком в вышитой мусульманской молитвенной шапочке и помахал ему, подзывая к себе. Он представил его мужчине и оставил его наедине с ним.

– А я только что сказал Максу, что вы мне сильно напоминаете Креспонкса. Вы знаете Креспонкса? Он ведь тоже любит работать с «Mise en abîme»[3]. Картина в картине. Только у него всегда один и тот же сюжет. Специфический приём повторения на уровне нарратива. Вы где взяли такие бутербродики?

– Вон там, в буфете! – Ной указал в сторону стола.

Человечек направился туда, бормоча на ходу:

– Интересно, «Mise en abîme», только в другой интерпретации.

Тут Ной увидел, как в зал входят Камилла и Лиз. Он хотел радостно пойти им навстречу, но тут ему в голову пришло нечто лучшее. Они озирались, ища его, и Лиз заметила его первой. Она указала в его сторону, и они обе двинулись по направлению к нему.

В это мгновение к нему подошёл Макс с каким-то мужчиной. Спортивного вида, с проседью, привлекательной внешности, лет так шестидесяти пяти или чуть больше.

– Ной, позволь тебе представить знатока живописи и коллекционера, Петера В. Цаугга. У него есть к тебе один интересный вопрос.

Цаугг подал ему руку со стальным рукопожатием и спросил:

– А почему бы вам не написать просто картину?

14

Когда Ной спустя три недели снова вошёл в «Синий тюльпан», Бетти сидела за тем же столом. Перед ней стоял ярко украшенный стакан с чем-то двухцветным, с тремя соломинками-завитушками и с бумажным зонтиком по соседству с ломтиком лимона.

«Тюльпан», как его называли завсегдатаи – а теперь и Ной с Бетти были здесь немножко завсегдатаи, – был снова заполнен облегчённым гулом голосов оконченного рабочего дня.

Ной подошёл к её столу:

– Можно к вам?

Бетти подняла взгляд, улыбнулась и указала ему на стул справа.

Он сел. Спросил:

– Как дела?

– В порядке. А у тебя?

– Тоже.

– А как выставка?

– Сегодня закончилась.

– И?

– Проданы две.

– Ну, всё-таки.

– Две маленькие.

– Коллекционеры?

– Дерматолог. Для комнаты ожидания. Со скидкой пятнадцать процентов. – И с сарказмом: – Скидка за количество.

– А что-нибудь зарезервировано?

– Одна. На посмотреть.

– Но ведь для этого картины и пишутся: чтобы посмотреть.

Оба засмеялись.

Музыка, призванная немного приглушать разговоры, опять была из восьмидесятых и девяностых. Анни Ленокс как раз пела «Sweet Dreams».

Подошёл кельнер. Ной кивнул на коктейль Бетти:

– Мне такой же.

– Но это моктейль. Безалкогольный, – предупредила Бетти.

– Тогда мохито. У меня сейчас непереносимость безалкогольного.

– А мне нельзя ничего алкогольного. Так утверждает мой кардиолог.

– Лучше не становится? – спросил Ной.

– Это уже никогда. В лучшем случае замедлится ухудшение.

Когда появился мохито, они символически чокнулись.

Ной отставил свой стакан и сказал:

– Теперь мне доставило бы удовольствие убить Цаугга.

Бетти посмотрела на него долгим взглядом. Потом спросила:

– Он что, посетил выставку?

– Даже вернисаж.

– Само собой разумеется. Цаугг ходит только на вернисажи. Всё остальное для него слишком скромно.

Ной изобразил ей в лицах свою встречу и имитировал интонацию, с какой Цаугг спросил его: «Почему бы вам не написать просто картину?»

– И что ты ему ответил?

Ной сделал большой глоток.

– Самое худшее из возможного.

Она ждала.

– Я ответил: «Хороший вопрос». – Он уронил голову на скрещённые на столе руки и с отчаянием повторил: – «Хороший вопрос!»

Бетти взъерошила его затылок:

– Это он умеет, Цаугг, довести человека до такого ответа. Это его проклятая доминантная манера. Со мной это часто происходило. А с Патом и того чаще.

Она жестом подозвала кельнера и заказала мохито. Выпив первый глоток, она прошипела:

– За это я бы лучше убила себя, а не его.

Она горько рассмеялась.

Он молчал.

Из звуковых колонок исходил тёплый голос Элтона Джона, он пел «Your Song». За соседним столом взорвалась смехом группа, празднуя свой счастливый час.

Когда всё утихло, Бетти спросила:

– И теперь?

Ной ответил не сразу.

– Я имею в виду: как теперь у тебя дела?

– Ты имеешь в виду: без прорыва, без Камиллы, без работы и без квартиры?

Бетти осторожно кивнула.

– И без таланта, – добавил он.

Бетти помотала головой:

– Талант у тебя есть. Триптих вообще чудесный.

Ной улыбнулся:

– Те три обнажённые? Когда ты назвала их триптихом, они сразу стали как будто лучше. А ведь это просто три раза обнажённая Камилла.

– Она очень красивая.

– Да – красивее, чем триптих.

Они оба выпили по глотку и слушали Элтона Джона.

– Значит, ты тоже была на выставке?

– Да, позавчера. Чуть было не купила триптих.

– Это единственное произведение, для которого я добился своей цены. Четырнадцать тысяч, с большим отрывом дороже остальных. Чтобы его никто не купил.

– Жаль, я бы купила. Но напрямую от тебя. Отстёгивать этому галеристу восемь тысяч четыреста я бы не хотела.

Она снова взялась за свой мохито и доконала его.

– Если ты передумаешь и всё-таки отдашь его: я заинтересована.

Она подозвала кельнера и заказала ещё один круг на двоих:

– На подумать.

– Я уже подумал. Тебе я продам.

– Окей. Но этот круг тогда оплатишь ты.

15

Перед домом стоял синий фургон с надписью «Грузотакси Лео». Задняя дверца была открыта. Внутри уже громоздились штабелем коробки для переезда, рядом с ними туалетный столик Камиллы. И её половина двуспальной кровати.

Из двери подъезда вышел парень в комбинезоне с табуретом-вертушкой, на котором Камилла всегда сидела прямая как свечка, когда красилась.

Они кивнули друг другу, и Ной поднялся в квартиру.

Он был немного с похмелья и ночь провёл у себя в мастерской. Накануне в «Синем тюльпане» он не ограничился двумя мохито.

Камилла стояла, нагнувшись над софой, и складывала свои платья, которые вынимала из раскрытого шкафа.

Он некоторое время смотрел на неё, она не слышала, как он вошёл. Что бы она ни делала, у неё это выглядело всегда привлекательно. Изящно и умело. Даже когда она уходила, и даже при сексе – она делала это контролируемо.

У неё выбилась из зажима прядка волос и при наклоне то и дело падала на правый глаз. Пока Камилле не надоело отбиваться от неё, как от назойливой мухи, и она выпрямилась, чтобы снять зажим. Она удерживала его в зубах, пока заново собирала тяжёлые волосы обеими руками на затылке.

Камилла стояла, закинув руки назад, локтями к потолку; её подреберье и груди обрисовались под блузкой, глаза были закрыты, и в этот момент он