Любовь и ярость - Мартин Сутер

– Тоже исключено. Но «богатая и довольная», я думаю, получится.

Лиз вздохнула:

– Не знаю, нет у меня такого опыта.

Камилла принялась возить вилкой по своей почти пустой тарелке.

– Если ты не уверена, то, может, вам ещё стоит дать друг другу шанс. То, что он продал дорогую картину, может быть, как раз поворотный пункт.

Камилла задумчиво играла остатками спагетти, тянула их через остатки соуса по фарфоровой тарелке, как маленькую змею, образуя белый след, который быстро исчезал.

– Ты по нему скучаешь, нет?

Камилла вскипела:

– Разумеется, я скучаю по Ною. Но жизни с ним я больше не хочу!

Лиз встала и откупорила вторую бутылку.

– А жизни с Карлом хочешь?

– Я буду держаться дистанцированно. Это преимущество: когда нет влюблённости, тогда это получается.

– Дистанцированная домохозяйка и мать? – Лиз попробовала вино и наполнила бокалы.

– Дистанцированная самостоятельная партнёрша.

Они обе отпили по глотку.

– «Самостоятельная», – усомнилась Лиз. – Ею не станешь, если финансово зависишь от другого.

– Совсем зависимой я, надеюсь, не стану, если твоя бизнес-модель действительно сработает.

Лиз удивлённо посмотрела на Камиллу:

– Значит ли это?..

Камилла улыбнулась:

– Я поговорила с Карлом. Он не отказался. При одном условии.

– И каком же?

– Пятьдесят-на-пятьдесят.

– С тобой или с ним?

– Со мной, разумеется.

– Это стоит половины капитала акций, пятьдесят тысяч.

– Он мне одолжит. Беспроцентно.

Лиз чокнулась с Камиллой.

– Может, это всё-таки было правильное решение – порвать с Ноем.

18

«Арвенштюбли[4]» был основан в шестидесятые годы поваром, который больше двадцати лет проработал в одном отеле в Энгадине и накопил на то, чтобы однажды открыть ресторан в родном городе. Он назвал его «Арвенштюбли», и название прилипло к нему как аромат кедровой древесины, которой по его заказу одна слесарная мастерская из Граубюндена обшила и оборудовала ресторан. А кроме этого, в ресторане, который потом переходил из рук в руки, больше ничего граубюнденского не осталось.

Теперь он немного утих и с годами стал классическим итальянским рестораном. Бернард Химмель часто обедал там на неделе и ел одно и то же: холодную закуску-ассорти, инсалата капрезе, спагетти вонголе или аль-арраббиата, вителло тоннато или пикката миланезе. В этот вечер они обедали с Ноем, это был их журфикс, по четвергам.

– Четырнадцать тысяч, конечно, супер, но на шестьдесят процентов меньше было бы лучше, потому что официально и через галерею. – Он улыбнулся: – С точки зрения маркетинга. Макс Штайнер стал бы этим хвастаться, об этом пошла бы молва. А так ни одна свинья не узнает, что ты поднял, учитывая и те две маленькие работы – сколько? Тысяч двадцать?

Бернард вошёл в раж, говоря это. Он отделил вилкой кусочек моцареллы и гневно сунул его в рот вместе с маслянистым ломтиком томата и листиком базилика.

Ной ничего не ответил. Проглотив моцареллу, его друг ворчливо добавил:

– Упущенный шанс.

Пожав плечами, Ной ответил:

– Краткое содержание всей моей жизненной истории.

Бернард ел своё инсалата капрезе, а Ной свои сердечки артишока.

– Чтобы заманить назад Камиллу, двадцати не хватит.

– Она переехала к своей подруге Лиз.

– А я думал, у неё кто-то новый?

– Я тоже так думал. Но это явно всё-таки не совсем так.

– И есть надежда?

Ной отложил приборы на пустую тарелку, развёл руками и снова их свёл.

– Это значит лишь, что она не уверена. Не в своём решении, а лишь в том, что касается его персоны.

Кельнер убрал пустые тарелки.

– Спасибо, Альберто, – сказал Бернард. И к Ною: – А ты бы бросил искусство, если бы смог этим вернуть её?

Ной не раздумывал:

– Полностью. Думаю, я отдал бы всё.

– Значит, и себя.

Ной кивнул.

– Эти всегда самые привлекательные, те, кто себя отдаёт.

Кельнер принёс обоим по маленькой порции пасты пенне арраббиата.

– А что бы сделал ты?

Бернард ответил, жуя:

– Боролся бы.

Ной хохотнул:

– Как рыцарь? Дрался бы на дуэли? Хочешь быть моим секундантом?

– Или наоборот: сдаться. Самоустраниться. Начать какую-нибудь интрижку. Что-нибудь такое. Но сделать хоть что-нибудь. А не это «ни то ни сё», это тебя погубит.

Они ели молча.

В ресторане было двадцать столиков, за каждым по двое или по четверо посетителей. Многие говорили с официантами по-итальянски, даже если знали всего пару фраз.

Оба окна на улицу были открыты, и это придавало «Арвенштюбли» что-то по-летнему итальянское.

– Давай теперь забудем про Камиллу.

– Я постоянно пытаюсь это сделать.

– Допустим, тебе это удалось. И теперь? – Он отодвинул в сторону свою опустевшую тарелку. – Опцию «бросить искусство» мы сейчас исключаем. Ты художник, я знаю. Иначе бы мы не дружили. Теперь ты должен вынырнуть на сцене искусства, попытаться попасть в групповую выставку, найти кого-нибудь, кто тебе посодействует. Не Штайнера, кого-нибудь молодого.

Кельнер наполнил их бокалы и унёс тарелки.

– А теперь реалистичный вариант, – сказал Ной: – Я ищу себе работу и становлюсь художником-любителем.

– Какую ещё работу?

– Которой я обучался. Работу графика.

– А бывает ещё такая работа?

– Ну, тогда дизайнером.

Бернард рассмеялся так громко, что за соседними столиками смолкли. Он поднял свой бокал и прошептал:

– За дизайн Ноя Баха.

19

С перекладин на бывшем школьном дворе свисали лампионы и воздушные змеи, из репродуктора доносилось громкое техно. Молодые мужчины и женщины небольшими группами стояли с пластиковыми стаканами или бутылками в руках. Ной знал многих из них: художники, которые владели местными мастерскими, почти все были здесь, и ещё множество людей, которых он раньше не видел.

Тут он вспомнил, что получил от Альдо приглашение на тридцатое и не ответил ему. Хотел подняться к себе, но ему не удалось уйти незамеченным, его поймала Кати и всучила ему пиво.

Она была скульптором, работала с глиной. У неё получались существа, в которых сливались черты людей, животных и растений. Они всегда нравились Ною. Как и их создательница, которая тоже казалась ему словно вылепленной из щедрого куска мягкой глины. Мастерская Кати располагалась прямо над ним, и до него доходило многое из её волнений и переменчивой любовной жизни. И однажды, когда Камилла с Лиз были неделю на Майорке, он чуть было не стал частью этой её жизни. Этот эпизод остался одной из немногих его тайн, которые он хранил от неё.

Дело шло уже к полуночи, громкость музыки немного уменьшили, принимая в расчёт окружающих жителей, и голоса автоматически тоже стали тише. От гриля доносился аромат забытых колбасок, и убывающая луна висела над маленьким летним празднеством как подвешенный искусственный лампион.

Ной сидел с Кати у песочницы, на скамье с напылённым граффити. Она только что выудила две очередные бутылки пива из красного пластикового чана со