Любовь и ярость - Мартин Сутер

Теперь она его заметила.

– А я надеялась, что ты придёшь, когда я уже управлюсь.

– Почему?

– Было бы не так тяжело.

– Не так тяжело, если бы я пришёл в пустую квартиру?

Камилла захватила зажимом все собранные волосы.

– Ты прав. И то и другое тяжко.

– Ты переезжаешь к нему?

– Нет, к Лиз. – И уже не так твёрдо добавила: – Пока что.

Ной кивнул:

– Понимаю.

– Ведь что ни говори, это неправильно: расставшись, жить в одной квартире.

– Но мы же не всегда дома одновременно.

– Не всегда, но слишком часто.

Ной испытывал облегчение. То, что она переезжала не к своему новому мужчине, лишало происходящее окончательности.

– А я продал твою тройную обнажённую натуру.

– Ух ты! Поздравляю. – Она шагнула к нему, положила вытянутые руки ему на плечи и поцеловала его в лоб.

– Четырнадцать тысяч, – добавил он.

– Минус шестьдесят процентов Макса.

Ной с улыбкой помотал головой:

– Продажа состоится уже после выставки.

Камилла засмеялась:

– Но будет следствием этой выставки.

Пожав плечами, он ответил:

– Макс не должен об этом знать.

Она отпустила его и подёргала за ухо:

– Будь чистым, малыш.

– Нелегко оставаться чистым без денег.

Он притянул её к себе, она сперва поддалась, но потом снова высвободилась у него из рук:

– Именно это я и имела в виду.

Она снова принялась складывать свою одежду.

– И кто же это меня купил – так, из-под полы?

– Одна коллекционерша.

Камилла не стала уточнять. Спросила только:

– Какую же цену ты назначил ей?

– Четырнадцать.

– Полную?

– Она просто не любит Макса.

– Это понятно. Но картина ей понравилась?

– И модель.

Грузчик в комбинезоне вдруг возник в дверях и кашлянул.

– Входи, – сказала Камилла. – Чемодан там готов. И этот сейчас тоже.

Ной пошёл в кухню, она последовала за ним. Кухонного стола уже не было, и стульев осталось только два из четырёх.

Ной открыл шкафчик встроенной кухни, взял бутылку красного вина и достал из выдвижного ящика штопор.

– Помнишь, что это за бутылка?

– Бутылка удачи.

– Я представлял это по-другому.

– Я тоже.

Он откупорил её и понюхал:

– Должна быть настоящая пробка. Но нет.

Он открыл дверцу шкафа, ища бокалы.

– Хрустальные я упаковала. Они у меня от отца.

Ной налил вино в два простых стакана.

Они чокнулись, Камилла немного помедлила и потом села на стул.

– Квартира оформлена на меня, но ты можешь здесь оставаться, пока не найдёшь решение.

– Платит за неё он?

Камилла не ответила.

– Тогда я её не хочу.

– Не капризничай.

– Ни в коем случае. Ты что, не понимаешь?

Камилла думала недолго.

– Понимаю.

16

– Пат не был религиозным, но вот это его привлекало. Триптих со святым Ильдефонсо Рубенса. Эту репродукцию он повесил когда-то над супружеской кроватью своих дедушки и бабушки, а позднее над кроватью родителей. Представь себе: мадонна, голенькие ангелы, элегантные короли, благоговейные пастухи – и все глядят, как в семье производятся дети. Меня это представление всегда смущало, но в глазах Пата эта картина должна была обеспечить плодовитость. У него было четверо сестёр и братьев. А сами мы так и остались бездетными.

Она стояла в задумчивости перед старомодной супружеской кроватью с покрывалом в поперечную полоску и разглядывала слегка поблекшую с одной стороны репродукцию алтарного триптиха.

– Так, – приказала она себе, – теперь Рубенс будет снят, и его заменит другой триптих. Тебе придётся немного отодвинуть кровать от стены, чтобы подобраться туда.

Когда Ной сделал то, что она хотела, кот Феликс вскочил на кровать, выгнул спину и зашипел.

– Да он у тебя её не отнимет, – простонала Бетти, – глупое ты животное.

Ной снял триптих со стены и положил его на кровать лицом вниз.

Под шплинтом, который прижимал картон репродукции к раме, торчал почтовый конверт.

– А это ещё что? – удивилась Бетти.

Ной протянул ей конверт, она его открыла.

Там был детский рисунок. Гора, похожая на горб верблюда. На левой стороне стоял снеговик, косо, на склоне горы. На правой стороне, тоже косо, дерево с круглой кроной, размером с голову снеговика.

На горе было нацарапано слово «висна».

Бетти растерянно пожала плечами:

– Может, весна?

Она перевернула рисунок. На обратной стороне стояла надпись, сделанная детской рукой: «Отто». А рядом уже взрослая приписка: «Февр. 2003».

Бетти удивлённо смотрела на Ноя.

– Это почерк Пата. Но Отто? Кто это, я не знаю. Пат находил с детьми общий язык, он любил детей, и дети его любили.

Она положила рисунок на кровать, Ною показалось, что она сейчас заплачет. Но она сказала без выражения:

– Тогда, значит, эта картина действительно была выражением желания Пата иметь детей.

Она подобралась:

– Теперь уже повесь, пожалуйста, Камиллу.

Ной приставил первую часть триптиха к стене, а Бетти подсказывала ему по высоте, какая ей подходила. Ной пометил место и отмерил середину кровати. Потом прибил к стене первый рисунок четырьмя гвоздями. Без рамы. Ной всё-таки сумел убедить Бетти, что рамы убивают картины.

Теперь он держал вторую часть, на дистанции в тридцать сантиметров.

– Нет, надо ближе. Так, чтобы они почти соприкасались. Иначе это не триптих, – протестовала Бетти. Он послушался.

Когда он вывесил и третью картину с правильным интервалом и принялся задвигать кровать на место, Феликс поднялся, зафыркал и снова выгнулся. А всё это время не двигался с места.

Бетти села на одно из двух кресел, которые стояли у стены напротив кровати. Вероятно, они служили паре местом, куда можно было сбросить одежду на ночь.

– Присядь же на минутку, – она указала на свободное кресло.

Ной сел. Они разглядывали триптих над супружеским ложем, на котором свернулся калачиком кот.

Ной ждал, что она что-нибудь скажет о картинах. Но она сказала:

– Двадцать один год я спала в этой комнате. Двадцать один год! Я подсчитала: если вычесть отпуска и короткие отъезды, получится больше семи тысяч дней, а если в среднем спишь восемь часов, то получится больше пятидесяти шести тысяч часов! Если бы я сказала себе, когда мы покупали эту квартиру и эту кровать: здесь ты проведёшь пятьдесят шесть тысяч часов твоей жизни, я не знаю, как бы я на это среагировала. Пока смерть не разлучит вас, ты будешь проводить свои ночи в этой кровати и в этой комнате – это звучит всё-таки не так, как пятьдесят шесть тысяч часов.

Оба задумались над этим.

– И всё-таки это не показалось тебе таким долгим. Иначе бы ты не тосковала по нему так.

Порыв ветра надул штору перед открытым окном, липы на заднем дворе зашумели листьями.

Бетти хотела подняться из