Любовь и ярость - Мартин Сутер

слипшимися кусочками льда и одну из них протянула ему. Ной уже был немного пьян после вечера с Бернардом Химмелем и теперь достиг такой стадии, в которой уже не имело значения, бутылкой больше или меньше.

В их разговоре возникла пауза. Не потому, что им не о чем было говорить или они хотели что-то сказать, но не знали как. Просто возникла тишина, какая устанавливается между двумя людьми в состоянии гармонии.

Пока Ной удивлялся, как между ними могло установиться такое доверительное молчание, Кати сказала:

– Идём.

И Ной подчинился.

20

Бодрствовать он не хотел, но и спать тоже не получалось. Он просто лежал с закрытыми глазами, на спине, натянув одеяло на голову и спрятавшись от самого себя. Кати, должно быть, давно ушла, но её запах всё ещё оставался. Один её собственный и один покупной. Собственный преобладал.

Воспоминания об ушедшей ночи поднимались как пузыри из грязевой ванны.

Ему хотелось пить, но не хотелось вставать. Он ещё раз заснул, настенные школьные часы показывали двадцать минут шестого, и небо снаружи потемнело: сейчас пойдёт дождь.

Его разбудил громкий стук. Порыв ветра захлопнул полуоткрытое окно, и створка опрокинула вентилятор.

Ной выполз из-под одеяла и встал с дивана-кровати, который даже в разложенном виде был тесноват для двух человек.

Он был голый, в одной майке, которая пропиталась запахом дивана. Закрыл окно, поставил вентилятор на место и огляделся.

Его мастерская показалась ему чужой, разбросанные вещи рассказывали ему историю, которая произошла здесь в последние часы. Рядом с диваном стояли две полупустые бутылки из-под пива того сорта, какие он всегда держал в холодильнике. В пепельнице он обнаружил два окурка со следами губной помады Кати.

Его взгляд упал на пол, где рядом с его трусами лежали голубые женские трусики с трикотажным узором. Неподалёку от этого натюрморта он увидел бюстгальтер, подходящий к трусикам, и воспоминание обрело форму – Кати, на которой до недавнего времени всё это было надето.

Он пошёл к шкафу, надел боксеры, просеменил к дивану, сел на край, уставился на следы своей ночи и принялся всхлипывать.

Он не знал, сколько он проплакал, когда почувствовал на своём плече руку и тяжесть кого-то, кто сел рядом с ним и притянул его к себе. Он пытался перестать всхлипывать. Но когда голос Кати успокоительно произнёс:

– Не так уж это было и плохо, – у него открылись все шлюзы.

Кати утешала его как ребёнка.

Ной долго не мог успокоиться. Кати убрала руку с его плеча и предложила ему сигарету. Он взял, и она поднесла огня – ему и себе.

– Посткоитальная грусть с похмельем – это мне знакомо.

Ной не мог ответить, ему не давали близкие всхлипы.

– Плюс ещё любовная тоска?

Он кивнул.

– Расскажи.

И он рассказал. Как он был неподготовлен к этой катастрофе. Как сильно он ненавидел её реализм и любил. И каким, каким, каким пропащим он себя чувствовал.

На последних словах его прорвало, и он снова разрыдался, а Кати опять обнимала его.

– Извини, – выдавил он.

Почти целую длину сигареты они промолчали, пока Ной не спросил:

– И что ты мне посоветуешь?

Кати коротко хохотнула:

– Из меня плохая советчица в делах любви.

– Но как женщина.

– Ты хочешь совета с точки зрения женщины? – Она снова хохотнула. – Но ты же знаешь, что я совсем другая женщина, чем Камилла. «Женщина» – это клише. Я бы не бросила того, кого люблю, только из-за того, что мне не подходит жизнь с ним.

– И ты также не можешь представить, что другие так делают?

– Представить-то я могу. Но мне стоило бы усилий встать на место женщины, которая так делает. Слишком уж рассудительно. А я художница. Искусство и благоразумие есть вещи несовместные.

– Любовь и рассудок тоже.

– Любовь и искусство – это же почти одно и то же.

– Если ты так много в этом понимаешь, ты, может быть, знаешь также, как любовь и искусство побеждают разум.

– Чепуха. Побеждают, побеждают. Это слово на мой вкус слишком воинственное. Это не борьба. В любви цель – поражение, самоотречение. С обеих сторон. А не завоевание.

Она погасила свою сигарету. А он всё ещё держал свою кончиками указательного и большого пальцев и смотрел, как жар табака превращается в пепел.

– Может, ты и права, это слишком мужская точка зрения.

Кати подтолкнула его неподвижную руку, чтобы окурок выпал.

– Никаких клише, запомнил? Кто вчера кого поимел?

Ной даже улыбнулся:

– А каков твой ответ?

Кати встала и пошла к холодильнику.

– Вчера здесь ещё было пиво. Тебе тоже взять?

Ной кивнул.

С двумя бутылками она снова села рядом с ним.

– Я не знаю, права ли я, но опыт мне подсказывает: изменить себя нельзя, это не работает. Она ведь тоже этого не хочет, иначе бы она сказала: если ты будешь делать так-то и так-то, я тебя брошу. Но она ведь уважает тебя таким, какой ты есть. Если ты изменишься, она это уважение потеряет. И вот что мне известно о любви: без уважения – забудь об этом!

Они чокнулись пивом слишком сильно, и обоим пришлось слизывать пену, которая поднялась из бутылочных горлышек.

– Итак, твой совет: оставаться таким, какой ты есть, то есть неуспешным художником, тогда ты хотя и потеряешь женщину, но не потеряешь её уважение.

– А может, и женщину не потеряешь.

Он сделал глоток.

– А если всё-таки потеряю?

Кати пожала плечами:

– Ну и чёрт с ней.

Ной подумал. Потом он сказал:

– Нет. На такой риск я не пойду.

21

Звякнуло всего один раз, и потом было тихо.

Ной попробовал снова. Один раз. И всё. Он написал сообщение: «Ты меня заблокировала?»

Появилось извещение: «Сообщение не доставлено».

Камилла его заблокировала. Ной знал почему. После ночи, проведённой с Кати, он бессчётное число раз донимал её звонками и сообщениями. Он последовал совету Кати оставаться самим собой, только, может быть, не так, как она имела в виду. Он прикинул в уме, кем он был, из чего он состоит, и быстро пришёл к решению: он был человеком, который любил Камиллу больше всего на свете и сделал бы всё для того, чтобы она его не покинула.

Ной сидел перед кафе-баром «Easy» за одним из столиков под тремя зонтами от солнца. Он бывал здесь часто – это было недалеко от его мастерской, а он там не выдерживал долго, как бывало раньше.

Вторая причина, говорившая в пользу «Easy»: бар был недорогой. А это было качество, которое становилось