Любовь и ярость - Мартин Сутер

сунул кулаки в карманы и напряженно смотрел себе под ноги. Он прошёл мимо Крамеров, не поздоровавшись, хотя в горах было принято приветствовать встреченных.

Услышал, как у него за спиной Крамер спросил у жены:

– А не тот ли художник это был?

2

Ной испуганно вздрогнул.

– Извини, – сказал голос Кати. – Тебе было бы предпочтительнее, чтобы я стучалась?

– Вообще-то да, – проворчал он.

– Хорошо, – бодро ответила она. – А я-то как раз всегда надеюсь застукать кого-нибудь в компрометирующей ситуации.

Она была в комбинезоне, перепачканном глиной. Молния комбинезона была расстёгнута и оставляла открытой добрую половину её пышной груди. Рукава были закатаны, руки до локтей вымыты, а выше локтей на них серела засохшая глина.

Она посмотрела на его рабочий стол:

– Ты смотри-ка, эк тебя прихватило.

Вся столешница была усеяна эскизами, акварелями, рисунками и набросками углём – и всё это была только Камилла. Одетая, нагая, стоя, лёжа, то целомудренная, то бесстыдная. Некоторые из них – те, что он считал удачными, – были пришпилены к стене.

Ной улыбнулся – немного смущённо:

– Это чтобы не забыть её.

Кати помотала головой:

– Лучше бы, наоборот, забыл.

– Не могу.

– Не могу или не хочу?

– И то и другое.

– И что ты предпринимаешь против этого? Кроме как рисовать, писать и делать наброски?

– Я борюсь.

– Не слушаешься ты моего совета.

– Ты советовала мне оставаться самим собой. А я как раз борец.

Кати вздохнула:

– И что? Есть успехи?

– Он профинансировал её пятидесятипроцентное участие в бизнесе её подруги.

– Браво.

– Я рассматриваю это как ответный удар. Но не как поражение.

– У тебя найдётся пиво?

Он пошёл к холодильнику, зашипели два сорванных колпачка.

– И как ты борешься?

Он указал на стол:

– Средствами искусства. Пока не добьюсь проклятого прорыва.

Они чокнулись бутылками:

– Такая борьба – то, что надо.

Ной с сомнением повесил голову.

– Боюсь, – он указал на множество Камилл, – что всё это значимо лишь для меня.

– Искусство и должно быть таким, в противном случае оно и для мира ничего не будет значить.

– Ты так думаешь?

– Нет. Я это знаю.

– Ой ли?

– Когда ты делаешь это якобы для мира, это маркетинг. И только когда ты делаешь это для себя и мира, это может стать искусством.

Ной немного посмеялся.

– Странно, однажды я сам обвинил в этом своего друга-художника: что он делает маркетинг.

– Кого это?

– Бернарда Химмеля.

Теперь рассмеялась и Кати:

– Не так уж ты был и неправ.

Ной не стал продолжать эту тему. Он сказал:

– Я думаю, мне сейчас не сделать ничего другого, кроме Камиллы. Но не могу же я устроить выставку со стократным повторением одного мотива.

– Тогда сделай инсталляцию. И назови её «КАМИЛЛА». Работа, состоящая из сотни работ.

– Ну-ну, – он саркастически улыбнулся. – И тогда она прибежит ко мне назад.

Кати подняла руки и снова их уронила:

– Может, и не прибежит. Но что важнее: любовь или искусство?

– Без любви нет никакого искусства.

3

Одной из многих причин, почему он приходил сюда так редко, был запах. Когда Ной достиг возраста, в котором хотел понравиться девочкам ещё и тем, что следил за своей гигиеной, ему стало ясно, что его отец этого не делал. От него пахло средством для бритья, но и немытым телом. И от его одежды пахло так же. С тех пор как мать Ноя уехала, этот запах распространился по всей квартире.

Когда у Рольфа – так Ной называл отца по его желанию – появились первые симптомы болезни Паркинсона и он больше не мог быть стрелком, он переехал в маленький город, в котором вырос, в крохотную двухкомнатную квартиру. Там этот запах стал ещё интенсивнее.

Когда Ной шёл ко входу в трёхэтажный дом с фронтоном, где размещались шесть недорогих квартир, дверь подъезда открылась, и оттуда вышла молодая женщина с грудным младенцем в слинге. Она недоверчиво окинула его взглядом и спросила:

– Вы к кому?

– К своему отцу, Рольфу Баху.

– Ах, у него есть сын? – удивилась она и пошла своей дорогой.

Дверь, в которую позвонил Ной, требовала свежей покраски. Ему открыла женщина средних лет. Он никогда её прежде не видел, вероятно, это была сиделка, в которой его отец с некоторых пор нуждался. Она поздоровалась с ним с сильным балканским акцентом:

– Отец на тебя будет рад.

Запах, к которому он уже заранее приготовился, был смешан с запахом еды, остатки которой ещё стояли в открытом контейнере на обеденном столике. Чтобы выйти на крошечный балкон, пришлось бы убирать с дороги два стула.

Его отец сидел в раскладном кресле перед телевизором, который доминировал в маленькой гостиной, и переключался с одной дневной передачи на другую, их было в доступе восемьдесят семь. Отец не слышал, как вошёл Ной: повреждение слуха ещё из его стрелковых времён сделало его тугоухим.

Только когда Ной тронул его за плечо и громко поздоровался, тот оторвал взгляд от экрана и удивлённо взглянул на сына.

– Чего тебе надо?

Это была его обычная приветственная фраза. Притом что Ной в свои редкие посещения ни разу ни о чём его не попросил.

Кроме этого раза.

– У тебя ещё цела Sako TRG-42?[6]

– А тебе зачем?

– Я тут начал заниматься целевой стрельбой.

Теперь отец внимательно посмотрел на него и выключил телевизор.

– Ты? Целевой стрельбой? Неужели я дожил до этого. Ты серьёзно? Живописец?

Ной пытался отделаться шуткой:

– Искусный художник и искусный стрелок – это очень совместные вещи.

Отец удивил его приступом смеха. И стал при этом немного такой, как раньше. Не то чтобы раньше он много смеялся. Но он затрясся от смеха, и на какой-то момент это перекрыло его паркинсоновскую дрожь и кивание.

Когда Паркинсон опять возобладал, отец спросил:

– В объединении Обервальд?

– Нет, в объединении Клюсталь, это ко мне ближе.

– Жаль. В Обервальде я был когда-то вице-президентом. Мог бы замолвить за тебя словечко.

– Вот поэтому мне теперь остаётся только хорошо стрелять.

Отец понимающе кивнул. Ной не мог бы сказать, сам или с Паркинсоном.

– Тата! – крикнул Рольф. – Принеси нам два пива!

Ной встал и направился в кухню. Сиделка достала из холодильника две банки пива и протянула ему, укоризненно качая головой, но и улыбаясь:

– Я не прислуга, я сиделка.

Ной принёс пиво, сел на стул рядом с отцом, сорвал с банок укупоривающие язычки и одну банку вставил в трясущуюся руку отца.

– И теперь, значит, тебе понадобилась моя Sako.

– Но ведь тебе она больше не нужна.

Ной смотрел на своего старика. В нём теперь