Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

– С пустыми?

– Вот именно. Мешок, естественно, останется здесь. Если согласны, подпишите вот это и убирайтесь ко всем чертям.

– Что это? – спросил Холмс, взяв в руки протянутую ему бумагу.

– Письменное обязательство о неразглашении всего, что случилось этой ночью. Вы устраняетесь, и точка.

– На какой срок?

– Вы не поняли. Не вздумайте совать нос в Норвуд и вообще путаться у нас под ногами где бы то ни было.

– Вы забываете, что я представляю интересы мисс Морстен, – возразил Холмс, уязвленный тем, как бесцеремонно ему навязали капитуляцию. – Что же мне теперь – наплевать на них? Это вы мне предлагаете?

– Нет, так как вы это давно уже сделали. Я вам предлагаю лишь перестать доить ее. Найдите себе какое-нибудь другое занятие, желательно в Лондоне, и забудьте о Шолто. Отныне это дело Ярда.

– Если я подпишу, что будет с показаниями Мак-Мурдо?

– Он преследовал вора, но не догнал. И не разглядел его лица.

– А как же вознаграждение? Вы же ему пообещали…

– Награда касается сокровищ. С этим порядок: убегая, вы бросили мешок, и он его подобрал. Затем вызвал нас. Так что парень заслужил свое по праву.

– Что я слышу! – присвистнул Холмс. – Такая щедрость, тем более от вас, инспектор, неспроста.

– Разумеется. За это ему придется поработать головой: напрячь память и применить творческие способности.

– А они у него есть? – заинтересовался Холмс. – И какого рода?

– На случай, если у вас вдруг развяжется язык, с него будут взяты еще одни показания. Вариант, где вы, убегая, оглянулись…

– При свете фонаря?

– Рад, что хоть что-то не приходится разжевывать вам.

– Уверяю вас, инспектор, напрягать его память не придется. Вы доказали свою одержимость, а я, хоть и дал маху сегодня, всё же не считаю себя настолько глупым, чтобы связываться с одержимым. Мы подпишем ваше соглашение, но у меня тоже есть условие.

– По-вашему, вы располагаете такой возможностью?

– Просьба.

– Говорите.

– Речь о нашем обязательстве перед клиентом. Сокровища должны быть возвращены непосредственно нами, таков договор, заключенный с мисс Морстен. Я ничего не имею против того, чтобы вы получили свои заслуженные лавры у себя в департаменте, и обязуюсь не давать никаких комментариев газетчикам, а также выступить, если потребуется, на вашей стороне в суде…

– Весьма любезно, Холмс.

– …но я настаиваю на том, чтобы нам оказали честь, предоставили право лично передать в руки мисс Морстен полагающуюся ей часть сокровищ. Этот акт является необходимым условием выплаты ею гонорара за наши услуги.

– Что ж, – смягчился Лестрейд. – Если в ваших словах не кроется подвох и всё будет ровно так, как вы обещаете, я не возражаю. Коль вы так нуждаетесь в благоприятном впечатлении на клиента… – даже в этот дипломатический момент его высокомерная натура против воли проглянула через презрительную ухмылку. – Внешний лоск – характерная особенность частного сыска, не мне устанавливать правила в дилетантской среде.

Обговоренный пункт тут же внесли в соглашение, и Холмс подписал бумагу. Вслед за ним поставил свою подпись и Лестрейд. Напоследок, в довершение сделки, Холмс пожелал ознакомиться с почти добытой нами добычей, для чего содержимое мешка высыпали на стол.

Увиденное поразило всех. Ослепительный блеск сокровищ подействовал как дурманящее зелье, отравляющее человека через органы зрения. Взрослые мужчины все как один разом потеряли голову. Собственное помешательство не помешало мне остатком разума подмечать у остальных иные не менее любопытные проявления нервного расстройства. Только Холмсу удалось сохранить некоторое хладнокровие. У Лестрейда случился тик, и его правый глаз затикал, как часы. Кто-то чихал не переставая, все терли глаза и щипали себя и друг друга, а восклицание констебля, что ему скорее всего за всю жизнь столько не заработать, было встречено истерическим хохотом.

И все-таки я, несомненно, превзошел всех. Насколько могу судить, только я один плакал и смеялся, как ребенок. Никто не пытался мне подпевать или присоединиться к моему танцу, это я помню точно. Зато все они дружно пресекли мою попытку исполнить колесо и встать на голову.

Безусловно, особенность моей реакции до определенной степени объяснялась осознанием, что я, единственный из присутствующих, имею к этому самое непосредственное отношение. И всё же позже, когда буйство мое поутихло, я попытался более глубоко и трезво проанализировать случившееся.

Почему вид сокровищ свел меня с ума? Точнее говоря, что именно в них привело меня в такое возбуждение? Собственно великолепие или то, что за ним угадывалось? Неземная красота сверкающих алмазов и золотых изделий или осознание их баснословной стоимости? Всё же мне кажется, что я не расчетливый циник, а возвышенный романтик, чуткий к искусству и всему прекрасному. По крайней мере, очень хочется верить, что в те секунды мысленно я был в музее, а не в банковском хранилище, и занимался созерцанием, не отягченным пересчетом и взвешиванием. Если бы я был холодным дельцом, мне бы не хотелось в это верить, мне бы было всё равно, потому что такие люди не обманывают себя и других и честно признают свое безразличие и даже презрение ко всему, что не имеет отношения к деньгам. Да уж, можно подумать, будто это единственно честные люди на земле. Нет, безусловно, ответ очевиден: всё дело в эстетике. Я искренне наслаждался гением неведомых мастеров, чьи руки сотворили эту немыслимую красоту.

Но есть еще и красота Мэри. Не забыл ли я в тот момент о ней? Не заслонила ли от меня эта новая, неживая красота облик любимой женщины? Нет, это невозможно! Я потому и поддался ее чарам, что блеск золота напомнил мне о куда более ослепительном сверкании глаз его обладательницы. Тьфу ты! Я хотел сказать, их обладательницы! То есть глаз, а не золота. То, что Мэри теперь получит сокровища, меня вовсе не заботит. Она сама клад. Любуясь сокровищами, я представлял себе Мэри. Потому и возликовал. Точно, точно! Чтобы убедиться в этом, я вернулся в прошлое и попытался вспомнить завораживающее ощущение, охватывающее меня при виде Мэри. Но как-то само собою мне вспомнилось другое. С Мэри я всегда был в шаге от безумия, и тогда это казалось неразумным выходом за пределы допустимого. Я гордился тем, как близко подошел к опасному краю, презрев страх потерять себя. А сейчас я утратил разум так легко и естественно, что даже не понял, как это случилось. То, что я ни разу не позволил себе с нею, я только что не постеснялся проделать с Лестрейдом, а именно крепко обнять и расцеловать в обе щеки, и еще вдобавок похлопать по спине, после чего инспектор попросил Холмса унять меня.