Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

Услышав эти слова, я отправляю Симмондса к Бартнеллу. Теперь спета и песенка Смита. Почти сразу приходят оба с подтверждением: сдалась последняя крепость. Речник, узнав про капитуляцию Шолто, пришел в ярость. Ах так! Ну тогда и он отмалчиваться не будет. Всё ли этот Шолто рассказал про себя? Пусть господа полицейские не сомневаются: Мордекаю Смиту есть чем поделиться насчет этого прохвоста. Шеф возбужден счастьем, но откладывает разбирательство с обвиняемыми на время, тогда как мои объяснения требуются ему сейчас же. Ему хочется провести допрос, зная если не всё, то хоть самое основное, чтобы не побудить признавшихся своим доверчивым видом к новым уверткам.

– Давайте, Лестрейд, рассказывайте. Как вы догадались?

– Помните наш разговор про неверные предпосылки? Всё не клеилось из-за одного-единственного утверждения, считавшегося нами непреложным фактом, а именно – что убит Бартоломью Шолто. Подозрительному поведению мнимого Тадеуша мы находили какие угодно объяснения, кроме единственно верного: настоящему Тадеушу не свойственны такие поступки. И когда логика со своими доводами окончательно запуталась в фактах, на смену ей пришло нечто совершенно иное.

– Интуиция? – подсказал суперинтендант.

– Не уверен, – пожал я плечами. – Сколько бы ни носились с этим словом, я по-прежнему понятия не имею, что это такое. Подозреваю, что и другие не знают. Скажу, смутное ощущение чего-то не вяжущегося.

– От того, что Шолто – не тот Шолто?

– И спасибо ему за это. Хороший урок на будущее. Мы привыкли слишком уж полагаться на логические построения и в соответствии с этой тактикой обращать внимание на детали, но с этим-то у него было более-менее неплохо. Неприятие вызывал какой-то непонятный общий фон, как если бы картину написали со знанием дела, в точности изобразив каждый элемент и выдержав требования пропорции, но не теми красками.

– Ох уж эти ваши ассоциации, – поморщился Бартнелл. – Выражались бы проще, цены бы вам не было.

– Тогда попробую так: Шолто попал в довольно ироничную ловушку неудачно выбранного образа. Чем больше ярких качеств его натуры – ловкий ум и сильная воля – проявлялось в нашем противостоянии, тем очевиднее он разоблачал сам себя. Почти всегда посредством обмана стараются возвыситься, но здесь имела место довольно необычная цель: сделаться незначительнее, гораздо ничтожнее самого себя.

– То есть, говоря вашим языком, маска для маскарада была выбрана слишком невзрачная.

– Если бы не одно пугающее обстоятельство: она же оказалась и посмертной. Но потом отчаянная ситуация потребовала от Бартоломью приложить такие усилия для своего спасения, на какие его брат был не способен. Это усиливающееся впечатление несоответствия стало отправной точкой для размышлений, сменивших прежнюю уверенность, с которой выбраться из тупика было невозможно.

– Получается, его идея использовать физическое сходство с братом в реальности оказалась уязвима, – заключил суперинтендант.

– Конечно, но при умении и желании смотреть.

– Он ухватился за это, но не учел тот факт, что портрет человека – в жизни, а не на холсте – это не одна лишь внешность.

– Почему же не учел? Наоборот, он оказался достаточно умен, чтобы понять, что только малознакомые люди в своей памяти будут опираться на внешность, не имея более выдержанного сформированного ощущения. Вот он и окружил себя такими людьми. Что мы только ни думали о слугах! Что в Пондишери-Лодж произошло невесть что и в этом причина их увольнения. Наши предположения губила чрезмерность. Хотите, зовите это интуицией, но я просто сказал себе, что хватит уже нагромождать немыслимые сложности вокруг скромного Норвуда. Пусть хоть что-нибудь из происшедшего там объяснится просто. И объяснилось. В самом деле, это же так очевидно: слуги были уволены, потому что они легко различали Тадеуша и Бартоломью друг от друга и их нельзя было обмануть такой подменой. Его план работал лишь до тех пор, пока никто не допускал и мысли, что перед нами не тот, за кого себя выдает. Стоило только сбросить это наваждение, как многое стало видеться совсем иначе. Вспомните, как нам бросилось в глаза волнение Шолто, когда Джонс доставил его сюда, чтобы показать сундучок. Мы тогда решили, что его перепугала ожидаемая встреча со Смитом, на которой могла состояться их очная ставка. Но ведь Шолто в то время рассматривался нами как свидетель. И вряд ли Джонс после конфуза с арестом так уж секретничал с ним. Я почти не сомневаюсь, что по дороге в Ярд он в общих чертах рассказал Шолто о том, куда и зачем его везут. Тот должен был приготовиться к такой встрече. И тем не менее он предстал перед нами в полном смятении. Чем больше я об этом думал, тем больше укреплялся в уверенности, что перед самым его появлением что-то произошло. Произошло с ним, но прошло мимо наших глаз. Вероятнее всего, он кого-то увидел, но кто мог так его напугать? Это не могла быть миссис Смит. Она появилась в Ярде уже позже.

– И кто же это был? – начал проявлять нетерпение суперинтендант.

– Я вспомнил, как, выслушав Паллистера, мы попросили его дождаться опознания Смита. Его тогда сопровождал Симмондс. Я поинтересовался у него, не получилось ли между ними случайной встречи. И сержант вспомнил: да, они со стряпчим столкнулись на лестнице с поднимающимися к нам Джонсом и Шолто. Заминки почти не было, ни инспектор, ни сержант не заметили ничего особенного, проскочившего между людьми, которые, как тогда думалось, не были знакомы. Но заметил поверенный. Вероятно, ему было небезынтересно взглянуть на брата Бартоломью, о котором он лишь слышал ранее. Вот он и взглянул… и, по собственному признанию, обомлел. Шолто взирал на него с таким ужасом, что перепугал этим самого Паллистера. После того как он рассказал мне об этом, я уже не сомневался: ведь Тадеуш никогда не видел Паллистера и, значит, не мог так отреагировать на встречу с ним.

– Но чем был вызван этот испуг? Ведь Шолто знал, что его надежно оберегает история его родства и это исключительное сходство с братом. Любой, кто заподозрил бы неладное, всё ж таки не решился бы настаивать, что перед ним именно Бартоломью, а не Тадеуш.

– Думаю, здесь больше сказалось общее напряжение нервов. Оно у него нарастало с ощущением, что мы, сами даже где-то не понимая, приближаемся к нему и положение его становится всё более шатким. Сначала он чуть по глупости не попался в Норвуде, когда собрался писать протест от имени Тадеуша по поводу вскрытия. В тот раз он вовремя сообразил, что, окажись жалоба в одних руках с его же недавним заявлением об угрозе со