Современный российский детектив - Анна Майская

женщина протянула ему руку. «Туяра,» представилась она. «Первый раз в наших местах?» Самойлович неопределенно пошевелил пальцами в воздухе. «Тогда угощайтесь,» она достала из торбы сверток и стеклянную банку. «Попробуйте, это наш деликатес,» женщина развернула бумагу и протянула ему упоительно пахнующий кусок чего-то рыбного. «Это квашеные ласты моржа; такого нигде не найдете!» смеялась она. Самойлович съел без остатка и с трудом удержался, чтобы попросить добавку. «Кору полярной ивы не пробовали? Тоже очень вкусно,» она открыла банку и подвинула ее к Самойловичу. «Нет, в другой раз, лучше попробуйте моей оленины.» Он выложил на стол свои приобретения. «Пожалуйста, ешьте.» Лед был сломан и разговор потек плавной рекой. Она рассказала, что родом из соседнего улуса, но работает в Дюсюрской средней школе учительницей математики, что село обезлюдело и все мужчины сражаются за родину, но женщины заменили их на рабочих местах и очень хорошо справляются. «Почему вы не воюете вместе со всеми?» вдруг, внимательно посмотрев, осеклась она. «Я работаю в НКВД,» поежился Самойлович и невольно бросил взгляд на затворенную дверь. «Наше ведомство вылавливает изменников и врагов народа.» «Мой муж с самого начала войны на Волховском фронте,» голос ее зазвенел от гордости и улыбка опять озарила ее лицо. «Я только что получила от него письмо. Он участвовал в прорыве блокады Ленинграда. Он лучший снайпер в дивизии. До войны мой муж охотился на белок и за сто шагов попадал им в глаз. Он пишет, что на фронте ему дали такую винтовку, не чета его старому дробовику, что видит он за километр и бьет немцев не в зрачки, а в переносицы, так вернее, говорит, и патроны берегутся. Двести фашистов застрелил и все не утихомирится. Вот какой он у меня. Его на Героя Советского Союза представили, да полуграмотный он, по русски плохо пишет, не смог правильно бумаги заполнить, вот и задержка вышла. Но ничего, командир обещал, что получит он свою геройскую звезду, обязательно получит.» Она замолчала, но весь облик ее светился. Голова ее поднялась, подбородок выдвинулся вперед, зрачки расширились и уголки губ упрямо изогнулись. В лице ее можно было увидеть сплав многих высоких переживаний. Вероятно великая война обострила ее чувства, сделав эту женщину значительной и сопричастной к смертельной схватке государств, которую она воспринимала как часть своего повседневного существования.

Путешествие продолжалось. Погода стояла благоприятная — солнечная и сухая; с каждым днем продвижения к югу становилось заметно теплее. Лена расширялась, по пути попадались заросшие кустарником низкие острова, на которых паслись лошади и скот. Мимо проплывали разнообразные лодки и суда, беззвучно скользящие вниз по течению. Прошло десять дней. Самойловичу начало нравиться это бездумное, сытое существование, он отдохнул и посвежел, щеки его округлились; годы в заключении постепенно забывались. Он подружился со своими попутчицами и они часами беседовали на всевозможные темы — от косовицы и обмолота на полях страны до полетов к центру галактики. Особенно их интересовали подробности культурной жизни Москвы, ее театры и художественные галереи, сложности купить билеты на хорошие спектакли и постановки, и Захар Ферапонтович обещал посодействовать. В то злосчастное утро он как обычно встал очень рано и отправился в умывальную. Повесив на крючок свой китель и нижнюю рубашку, ослабив брючный ремень, он намылил лицо и начал медленно бриться. Рядом крутился Ванька, тот самый матрос, которого Самойлович встретил в первую ночь на борту. В мутное зеркало Самойлович видел его склоненную голову, плечи и двигающиеся под рубашкой лопатки. Плеснув из ведра водой, Ванька растирал ее шваброй. На голенищах сапог Самойловича появились грязные брызги и под ногами захлюпало. Поелозив и повертевшись вокруг да около, матрос расстелил половую тряпку у входа и посвистывая себе под нос удалился, хлопнув дверью. Самойлович закончил свой туалет и вернулся в каюту. Туяра и ее девочки паковали пожитки, они скоро сходили. Самойлович предложил свою помощь с багажом и все дружно потащили к выходу чемоданы и узлы. Пароход, приветственно рявкнув, пришвартовался к широкой почерневшей от времени пристани с надписью на белом фанерном щите «Kангар». Гряды холмов, заросших густым хвойным лесом, теснились в отдалении, но перед ними высилась широкая сопка, склоны которой были обнажены и покрыты канатными дорогами, ведущими в зияющие отверстия шахт. У ее подножия расположился поселок городского типа, основанный двадцать лет назад после начала промышленной добычи каменного угля. Он состоял из множества деревянных домишек, толпившихся вдоль реки и двух кирпичных пятиэтажных зданий, в которых размещался управленченский аппарат; там же на площади стоял на постаменте обязательный памятник вождю с рукой, вытянутой в светлое будущее; читатель сам знает кому в те времена ставили памятники. Всю эту панораму узрел Самойлович с палубы, держа чемоданы в руках и возглавляя процессию своих якутских друзей. Они спустились по трапу и попали в объятия пожилой пары, родителей Туяры. Те пришли с тачкой, в которую был погружен багаж, и его услуги больше не требовались. Как водится поклявшись в вечной дружбе и обменявшись адресами, случайные попутчики расстались. C неожиданным чувством тоски Самойлович побрел по глинистому, немощеному проспекту. Он привязался к этим людям, они напоминали ему потерянную семью. «Ничего, вот совершу свой подвиг, получу награду, тогда соберемся вместе,» мечтал он. Он обернулся на лай овчарок. Мимо него двигалась колонна заключенных; охранники с автоматами, подгоняли их; зрелище это живо напомнило Самойловичу его недавнее прошлое. Hе сразу рассмотрел oн забор, вышки и колючую проволоку: здесь тоже был исправительно — трудовой лагерь. Колонна прошла, улица обезлюдела, после нее валялись веревочки, лоскутки и какой-то непонятный мусор. Дорогу перебежала дворняжка вся в репейниках и с закрученным баранкой хвостом, от нее вскочила на забор облезлая черная кошка. Было тихо и пустынно. Редкие, задумчивые прохожие брели неизвестно куда по деревянным тротуарам, окна бревенчатых домов были наглухо занавешаны плотными покрывалами, далеко впереди у булочной на углу женщины с кошелками в руках терпеливо выстраивались в очередь. До отхода был целый час, но все же он решил вернуться на пристань. Широко отмахивая руками он быстро шел. Вот и блеснул круглыми глазами иллюминаторов пароход с притихшими до поры до времени длинными трубами; матросы сваливали дрова в кочегарку; на опустевшей пристани возле газетного киоска томились два милиционера. Скучающими глазами они обводили площадь, выискивая к кому бы прицепиться. При виде их у Самойловича появилось чувство тревоги. «Прячься,» что — то внутри шепнуло ему, но Самойлович отмахнулся. «Ерунда,» бахвалился он. «С моими документами я и в Кремль войду.» Казалось, что ноги сами, без участия рассудка