Кровавый навет - Сандра Аса

выносить решение по этому делу, которое переходит к святой инквизиции. Далее, хотя прокуратура официально не предъявляет Себастьяну Кастро обвинений, поскольку доказательств этого до сих пор не обнаружено никаких, он также считается подозреваемым в обесчещивании, пытках и убийстве Канделы Боусы, чье тело найдено рядом с трупом бродяги. В ходе разбирательства и в зависимости от его результатов будет установлено, следует ли добавить это преступление к остальным.

Себастьян вытаращился на прокурора. Он ослышался или ему действительно приписывают ритуальные убийства? И что это, черт возьми, за сердце, найденное в его конторе?

– Далее, – продолжал дон Педро де Сифуэнтес. – Поскольку Себастьян Кастро вел себя как закоренелый преступник, упрямо отрицая совершенное им во время процедуры увещевания, я прошу и молю, чтобы в том случае, если после всех стадий судебного разбирательства, включая приведение доказательств, он проявит такую же непокорность, его подвергли пыткам, дабы он рассказал о том, о чем сейчас злокозненно умалчивает, и пусть эти пытки повторяются в соответствии с законом до тех пор, пока из его уст не вырвется истина. Далее, прошу и молю, чтобы в том случае, если он выдержит пытки и не признается, это не нанесло ущерба представленным доказательствам и не уменьшило их ценности, а также не повлияло на вынесение обвинительного приговора.

Прокурор прервал чтение, выпил воды, прочистил горло и продолжил:

– Далее, прошу и молю признать эти обвинения действительными, а Себастьяна Кастро – виновным в ереси, вероотступничестве, ритуальных убийствах, укрывательстве иудействующих и лжесвидетельстве. Далее, прошу и молю, чтобы в наказание за содеянное и в назидание прочим он был приговорен к конфискации имущества, полному отлучению от церкви и передаче светским властям, дабы они, в соответствии со своими полномочиями, применили к нему очищающий огонь. Учитывая серьезность содеянного, я прошу и молю трибунал приговорить его к сожжению заживо, в полном здравии и разрешить применение милосердной гарроты только в случае полного раскаяния, состоящего из признания в совершении упомянутых преступлений, изобличения соучастников и недвусмысленного покаяния. Я требую справедливости и клянусь на Священном Писании, что этот обвинительный документ не содержит ни коварства, ни злого умысла.

Закончив читать, обвинитель сложил листок, передал его комиссару и сел.

Бледный как смерть Себастьян обливался холодным потом и дрожал всем телом. Где-то в груди застыл комок, затруднявший дыхание; уши отказывались слышать такую чудовищную клевету, защищаясь от нее оглушительным звоном; глаза следили за происходящим равнодушно, будто наблюдали за безумной комедией с запутанным сюжетом; мозг пытался сохранять здравомыслие, отказываясь верить, что все происходящее касается его самого.

– Желаете ли вы что-нибудь сказать в свою защиту? – спросил дон Гаспар. – Помните, что вы давали присягу.

– Вы совершаете огромную ошибку. Изувечить ребенка и надругаться над девицей? Поверить не могу, что вы связываете меня с подобным зверством!

– Это делаем не мы, но орган, обнаруженный в вашей конторе.

– Должно быть, произошло недоразумение. Я в жизни не предавался подобным извращениям.

– И все-таки орган нашли у вас, – невозмутимо возразил дон Гаспар. – Как вы это объясните?

– Я не могу объяснить то, чего не понимаю, – пробормотал Себастьян, слишком растерянный и напуганный, чтобы мыслить ясно.

– Расскажите нам о Канделе Боусе. Вы заманили ее в ловушку и убили?

– Ни в коем случае. Я в жизни никому не причинил вреда.

– Ее тело обнаружили рядом с телом мальчика, чей орган вы прятали.

– Мне все равно, где нашли тело. Повторяю, в своей жизни я не обидел ни единого человека.

– Кто вам помогал?

– Никто мне не помогал, потому что я ничего не сделал, – в отчаянии простонал Себастьян.

– Не позволяйте умопомрачению взять над вами верх, – снисходительно посоветовал дон Гаспар. – Несмотря на то что ваша вина выглядит неопровержимой, трибунал жаждет проявить к вам милосердие, но регламент не допускает этого без признания вины. Нам нужно, чтобы вы признались в совершенных вами деяниях и раскрыли имена своих сообщников. Избавьте себя от мучений и не заставляйте нас идти до конца. Вас могут обречь на жестокие мучения.

– Моя вина выглядит неопровержимой? – взвился Себастьян. – Неужели все уже решено? Что зачитал обвинитель, обвинение или приговор?

– Обвинение, которое грозит превратиться в приговор, если вы откажетесь сотрудничать с правосудием.

– О каком правосудии вы говорите? Вы только что назвали мою вину доказанной, ваше преподобие. Вы осудили меня еще до того, как начали судить.

– Я сказал, что ваша вина выглядит неопровержимой, но не заявляю, что она является таковой. Докажите обратное, и мы вас оправдаем.

– Как доказать то, чего не было? Бремя доказывания должно лежать на том, кто утверждает, а не на том, кто отрицает. Если ваша милость утверждает, что я насиловал, увечил и убивал, она должна это подтвердить.

– Мы нашли сердце мальчика среди ваших вещей! – гневно воскликнул дон Гаспар. – Насколько убедительной можно считать подобную улику?

Не в силах это опровергнуть, Себастьян замолчал. Хотя неожиданные события обрушились на него, как камни из катапульты, и он чувствовал себя сраженным, образ Энрике Валькарселя то и дело возникал среди его беспорядочно метавшихся мыслей, как вершина посреди туманной равнины.

В темноте камеры он не переставал размышлять и чем дальше, тем больше убеждался, что все это имеет непосредственное отношение к Валькарселю. Вот почему, узнав о варварском деянии, которое он якобы совершил, Себастьян сразу же вспомнил это имя. Однако это было всего лишь имя. Не более того. Ничто не подтверждало этой догадки, не связывало Валькарселя с обнаружением сердца и даже не встраивало его в логическую цепочку, которая придала бы рассуждениям Себастьяна хоть какую-нибудь последовательность. Энрике, Энрике, Энрике. Все его существо выкрикивало это имя, будто в голове засело полчище цикад. Настойчивое стрекотание отдавалось в висках. Энрике, Энрике, Энрике. Громко, затем чуть тише; едва различимое бормотание сменялось воплем, воем, улюлюканьем, шепотом. Голос его внутреннего «я», то тихий, то громкий, повторял одно и то же. Эти звуки оглушали мозг, сливаясь в яростный хор, и наконец перешли в такой рев, что невозможно было различить ничего, кроме этого имени. Никаких других размышлений, догадок, предположений, предчувствий, построений. Ни пустых, ни правдоподобных, ни поверхностных, ни глубоких. Никаких. Они заглушали даже самое важное, самое весомое: в ночь нападения Энрике не просто украл завещание дона Пелайо, но оставил ему смертоносный подарок.

– Не усугубляйте свое положение и скажите, кто входит в шайку еретиков, которую вы возглавляете вместе с Маргаритой Карвахаль, – призвал дон Гаспар.

– Шайка еретиков? – устало пробормотал Себастьян. – Все, что мы возглавляем, – это добрая семья. И кстати, если орган был найден в моей конторе, почему вы привлекли мою жену? Он появился в моих владениях,