Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 - Лен Дейтон

— Зато мы предлагаем ему обеспеченную и благоустроенную жизнь. А учитывая, что, как ты говоришь, он собирается разводиться, наше предложение подоспело в самое время.

— От такого положения в обществе не так просто отрешиться. Сделавшись перебежчиком, он станет никем. Он, вероятно, видел перебежчиков в Советском Союзе и видел, как они там живут. Так что он не питает иллюзий насчет того, что с ним будет.

— Как ты можешь сравнивать жизнь перебежчика на Восток с жизнью перебежчика на Запад?! Все, что они могут предложить, — это извращенную идеологию и средневековую социальную систему, основанную на привилегиях и подчинении. У нас же — свободное общество, свободная пресса, свобода протеста, свобода говорить все, что хочешь.

— Штиннес провел долгое время в высоких слоях авторитарного общества. У него и желания такого не возникает — осуждать правительство или выйти на демонстрацию протеста. Независимо от того, что он думает. И у него нет ни малейшей симпатии к тем, кто так делает.

— Тогда надо набить ему карман деньгами и провести по магазинам, чтобы показать преимущества свободного предпринимательства и конкуренции.

— Штиннес не из тех, кто продаст душу за видеосистему или микроволновую печь, — возразил я.

— Продаст душу? — взорвался Дики.

— Не делай из этого политической дискуссии, Дики. Ты спросил меня, каковы наши шансы, и я отвечаю тебе, как представляю себе его мысли.

— Так какие же у нас шансы? — не унимался Дики. — Пятьдесят на пятьдесят?

— Не выше, — ответил я.

— Скажу нашему, что пятьдесят на пятьдесят, — мысленно подводя черту под данным вопросом, вслух решил Дики.

Не знаю, что меня дернуло пускаться в объяснения перед Дики. Он ведь предпочитал, чтобы ему давали ответ в форме «да» или «нет», а объяснения только путали его.

— А как насчет этого Бидермана?

— Не знаю.

— Он богат, как Крез. Когда я ездил в Лос-Анджелес, навел о нем справки.

— Не вижу, чем он нам интересен. Поэтому не пойму, чем же он важен Штиннесу. Это меня сильно озадачивает.

— В отчете я напишу о нем, — сказал Дики, и хотя это выглядело как заявление о намерениях, на самом деле он испрашивал моего одобрения.

— Это само собой. У меня есть список лиц, которым он переводил деньги. Можешь посадить какого-нибудь стажера, чтобы он сделал из этого громкое дело.

— А с Бидерманом будем что-нибудь делать?

— Особого навара тут для нас нет, — с сомнением в голосе произнес я. — Разве что присматривать за ним и время от времени промывать ему мозги, чтобы он знал, что о нем не забыли.

— Это очень мягко, — сказал Дики. — Такой человек может доставить нам немало неприятностей.

— Я знаю его с детства. Он не доставит нам неприятностей, если будет знать, что ему это не сойдет с рук, — высказал я свое мнение.

— Вот Штиннеса заполучить — это действительно важно, — рассудил Дики. — А Бидерман — ерунда по сравнению с таким шансом.

— Поколдую на счастье, — сказал я.

— Если мы заарканим Штиннеса, то дальше ты можешь вести это дело, как тебе заблагорассудится.

— Неужели? — усомнился я, и вполне искренне.

— Это один из вопросов, которые мы обсуждали с Бретом в Лондоне. Я сказал ему, что лучшего человека для этой операции ему не найти, что пусть он даст Бернарду все карты в руки, что Бернард собаку съел на таких вещах.

— И что же ответил Брет? — спросил я, сделав к этому времени интересное открытие: если с авиатостов предварительно соскрести застарелую икру, то сами по себе они не такие уж и скверные.

— Ты, видно, чем-то расстроил Брета?

— Я вечно его чем-нибудь расстраиваю.

— Брет тебе нужен. Тебе нужна любая поддержка. И я, конечно, всегда поддерживал и поддерживаю тебя. Но если Брет сядет на мое место, от него ты такой поддержки не дождешься.

— Спасибо, Дики, — с сомнением поблагодарил я его.

Это был прием в духе Дики, рассчитанный на то, чтобы сделать меня своим союзником в борьбе против Брета, и я почувствовал себя польщенным тем, что Дики считает меня идиотом, который видит между ними какую-то разницу.

— Ты, конечно, понял, о чем я говорю, да, Бернард?

— А как же, — ответил я, хотя по-настоящему ничего не понял.

Откинувшись на спинку кресла, я заглянул в меню. Краем глаза я увидел, как Дики заворачивает авторучку в салфетку, хотя мы летели уже на высоте 35 тысяч футов, и если ей суждено было потечь, то она это уже давно бы сделала.

— Да, — продолжал свое Дики, — для тебя это будет пан или пропал, Бернард. — Он положил в сумку авторучку, запеленутую, точно крошечная египетская мумия, которой предстоит лежать в могиле тысячи лет. — Слава Богу, что на этом рейсе не показывают кино, — заметил он. — Терпеть не могу кино в воздухе. А ты?

— И я тоже.

Это был редкий вопрос, по которому у нас с Дики имелась полная тождественность позиций.

Мы шли высоко над облаками, и солнце ослепляло. Дики опустил темную прозрачную шторку.

— Ты читать не собираешься? — спросил он меня.

Я взглянул в его сторону и отрицательно мотнул головой. Дики улыбнулся, а я задумался, что за игру он затевает за разговорами об этой операции и моей роли в ней. У него было вдоволь времени все как следует продумать, прежде чем раскрывать мне эти важные аспекты нашей увеселительной прогулки.

В Лондон мы прибыли за пару часов до полудня. Солнце вовсю светило на голубом небе, но дул прохладный ветерок. Из Мехико в Лондон были посланы две телеграммы и сделан телефонный звонок, так что дежурный по департаменту прислал за нами машину. Мы загрузили ее так, что подвеска застонала, и направились к дому Дики. Когда мы подъехали, Дики пригласил меня зайти выпить, и я принял приглашение.

Его жена ждала нас с бутылкой Sancerre в ведерке со льдом и кофе. Дафни была энергичной женщиной тридцати с немногим лет. В момент, когда Дафни стояла на кухне среди бутылок и еды, она показалась мне особенно привлекательной. Дафни решительно изменила свой внешний вид, отказавшись от фартука в цветочек и бабушкиных очков и облачившись в нечто вроде спецовки бледно-желтого цвета. И прическу она тоже сменила, постригшись под мальчика, так что теперь она стала похожей на ту студентку школы изящных искусств, на которой так давно женился Дики.

— А-а, Бернард, дорогой, какой приятный сюрприз!

Она обладала громким голосом и аристократическим произношением, которое было очень к месту во время уик-эндов в больших нетопленных загородных домах, где все рассуждали о лошадях и