Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

…Из поэтов-современников нравились мне больше всего Блок, Белый и Клюев. Белый дал мне много в смысле формы, а Блок и Клюев научили меня лиричности.

В 1919 году я с рядом товарищей опубликовал манифест имажинизма. Имажинизм был формальной школой, которую мы хотели утвердить. Но эта школа не имела под собой почвы и умерла сама собой, оставив правду за органическим образом».

С «гуру» Клюевым отношения Есенин поддерживал до последних дней, что, однако, не помешало ему выдать в стихотворении «На Кавказе» (сентябрь 1924-го, Тифлис) такие строки об учителе:

Мне мил стихов российский жар.

Есть Маяковский, есть и кроме,

Но он, их главный штабс-маляр,

Поет о пробках в Моссельпроме.

И Клюев, ладожский дьячок,

Его стихи как телогрейка,

Но я их вслух вчера прочел –

И в клетке сдохла канарейка.

Других уж нечего считать,

Они под хладным солнцем зреют.

Бумаги даже замарать

И то, как надо, не умеют.

Зеленый змий и черный человек

Последний год жизни Сергея Есенина – 1925-й – был плодотворным в плане творчества, но тяжелейшим для земного бытия поэта и его «эго». Он уже вне каких-либо литературных объединений, расплевался с имажинизмом, он сам по себе, но известен, востребован, временами крепко ругаем критиками, даже злобно, но читающая публика готова носить его на руках.

За год было написано более 60 стихотворений, многие из них – настоящие шедевры, завершен цикл «Персидские мотивы», написана поэма «Анна Снегина», издано 8 книг, сборник «Русь Советская». А главный успех – в конце июня 25-го года Госиздат заключил с Есениным договор на издание его сочинений в трех томах. Никто из современных Сергею Александровичу поэтов такой чести не удостаивался, он первый! К тому же это сулило очень хорошие деньги: по договору гонорар составлял 1000 рублей ежемесячно в течение 20 месяцев (директор завода, к примеру, получал 300 рублей в месяц, инженер – 200 рублей). Средства в тот год были нужны, как никогда. Есенин женился на внучке Льва Толстого Софье Толстой, нужно было обустраивать семейный быт, содержать сестер Катю и Сашу, а также мать.

Вроде бы жизнь налаживалась, есть чему радоваться, но для него все окрашено преимущественно в темные тона, будто материализовался кошмар из поэмы «Черный человек» (написанной в ноябре 1925-го и опубликованной уже после смерти Есенина):

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Многие знакомые отмечали, что Есенин сильно сдал, плохо выглядит, явно болен. Все чаще повторяются загулы, нервные срывы. И причина, вероятно, не только в алкоголизме… Впрочем, если такой диагноз – алкоголизм – Сергею Александровичу кем-то и ставился, достоверных документов не осталось. Скажем, относящихся к маю 1923 году, когда Есенин по настоянию четвертой жены, американки Айседоры Дункан, поправлял здоровье в клинике под Парижем у профессора Петра Ганнушкина (снова к нему Есенин попадет два года спустя, уже в Москве). А вот свидетельств запоев поэта, скандалов на этой почве, приводов в милицию предостаточно – рассыпаны по десяткам мемуаров. С начала 20-х страшный роман поэта с зеленым змием стремительно развивался.

В конце лета 1923 года Есенин на короткое время поселился у приятеля, имажиниста Ивана Старцева. Удивительно, но у Сергея Александровича при его очень неплохих доходах никогда не было своего жилья ни в Москве, ни в Питере, обретался он на съемных квартирах, в гостиницах или у знакомых. Старцев вспоминает: «Приходил только ночевать, и в большинстве случаев в невменяемом, пьяном состоянии. Однажды, возвращаясь в четыре часа утра, Есенин упал на лестничной площадке… Падая, исцарапал себе лицо и хрипел. Придя немного в себя, он беспрерывно начал кашлять, обрызгав всю простыню кровью…»

Да и сам Есенин после вояжа по Европам и в США (в Штатах тогда был «сухой закон», но Дункан прихватила с собой приличный запас спиртного) признавался: «Ничего я там не видел, кроме кабаков и улиц… Я уже под конец и людей перестал запоминать… Ну и пил, конечно… А пил я потому, что тоска загрызла».

Он вполне отдавал себе отчет в происходящем, но остановиться, похоже, уже не мог.

Владимир Маяковский (из статьи «Как делать стихи», написанной уже после смерти Есенина, весной 1926 года):

«Последняя встреча с ним произвела на меня тяжелое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его темных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Я весь день возвращался к его тяжелому виду и вечером, разумеется, долго говорил (к сожалению, у всех и всегда такое дело этим ограничивается) с товарищами, что надо как-то за Есенина взяться. Те и я ругали «среду» и разошлись с убеждением, что за Есениным смотрят его друзья – есенинцы. Оказалось не так. Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным».

А вот что писал закадычный друг Анатолий Мариенгоф («О Сергее Есенине. Воспоминания», библиотека «Огонек», 1926 год). Эпизод относится к тому же 1923 году, когда Есенин вернулся в Москву из вояжа в Европу и Штаты:

«Вечером были в каком-то богемном кабаке на Никитской – не то «Бродячая собака», не то «Странствующий энтузиаст».

Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал.

…На извозчике на полпути к дому Есенин уронил мне на плечо голову, как не свою, как ненужную, как холодный костяной шар.

А в комнату на Богословском, при помощи чужого, незнакомого человека, я внёс тяжёлое, ломкое, непослушное тело. Из-под упавших мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна. Будто только что жадно и неряшливо ел пирожное и перепачкал рот сладким, липким кремом. А щёки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана.

Вот день – первой встречи. Утро и ночь. Я вспомнил поэму о «Черном человеке». Стало страшно».