Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

class="p1">Все могло бы перемениться в жизни Есенина летом 1925 года, когда он познакомился с Софьей Толстой, внучкой Льва Толстого. Софья по уши влюбилась в Сергея, а тот никак не мог разобраться в своих чувствах, но ему льстило, что вступил в отношения с внучкой великого писателя. Он сделал ей предложение, Софья была на седьмом небе от счастья. В июне 1925-го, еще до свадьбы и регистрации брака (18 сентября того же года), Есенин переезжает жить к Толстым (самый центр Москвы, Померанцевый переулок, дом 3). Уже почти своя жилплощадь, молодая жена. Тут бы и строить семейное счастье, прекратить дружбу с рюмочкой. Но…

В той же квартире в Померанцевом проживала и матушка Сони. Этот брак казался ей неудачным, отношения дочери с мужем она называла «идолопоклонством». В одном из писем Ольга Константиновна жаловалась: «У нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Все это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботков, ничего нового, все старое, прежнее, совсем сносившееся. Он все хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался. Ну, да его, конечно, винить нельзя, просто больной человек. Но жалко Соню».

При этом матушка Софьи ради дочери хлопотала в жилтовариществе, чтобы Сергея прописали в квартире. Это оказалось очень непросто. Районные швондеры требовали справку о том, где работает гражданин Есенин, и никак не могли взять в толк, что это означает «он работает поэтом».

А зеленый змий все сильнее сжимал Есенина в своих кольцах. Непродолжительные просветления сменялись новыми загулами и запоями.

Теперь еще и домашними. В октябре Софья то и дело делает пометки на листках перекидного календаря: «Дома. Пил». Интересно, закусывал ли и чем?

Есенина сильно тяготит обстановка толстовской квартиры, он не чувствует себя здесь свободным, почти никто не приходит в гости. Как-то его навестил приехавший из Питера друг-имажинист Вольф Эрлих – «милый Вова». Они стояли на балконе, смотрели на багровый закат над Москвой-рекой. Есенин показал рукой: «Видал ужас? Это мой закат»…

Да еще название переулка – Померанцевый… Можно услышать в нем и нечто зловещее – «помрешь», «помер агнец».

Алкоголь действительно «осыпал мозги». Но как же все-таки насчет диагноза, знала ли медицина, что происходило с Есениным? Интересное свидетельство оставила писательница, литературовед, историк Н. Молева. В 50-х годах она встречалась со знаменитым гомеопатом Натальей Вавиловой (получила медицинское образование в Париже, ею гордились французские гомеопаты).

Так вот, Вавилова по просьбе Айседоры Дункан лечила поэта в Москве, он неоднократно бывал у нее на приемах. От чего же лечила? Вавилова объяснила: у Есенина была аллергия на алкоголь – сейчас это известно как отёк Квинке.

«Ему достаточно было полрюмки, чтобы начался отёк Квинке… Сегодня нет человека, который бы не знал этого угрожающего диагноза, тогда Вавилова была одной из первых, вводившей этот термин в обиход».

Справка:

Отек Квинке (ангиоотёк) – остро развивающаяся локальная отечность кожи, подкожной клетчатки, слизистых оболочек аллергической или псевдоаллергической природы, наиболее часто возникающая на лице (на губах, веках, щеке, языке). При развитии отека Квинке в области языка и гортани может нарушаться проходимость дыхательных путей и возникать угроза асфикции. У 25 % пациентов диагностируется наследственная форма. По данным статистики, в течение жизни отек Квинке встречается примерно у 20 % населения, причем в 50 % случаев ангиоотёк сочетается с крапивницей.

Если вы наберете в поисковике этот самый отек Квинке и посмотрите на картинки больных, ужаснетесь. С такими лицами на людях лучше не показываться!

Но почему оставившие воспоминания о Есенине не отмечают именно эти симптомы – раздутые, как вареники, губы, совершенно заплывшие глаза и т. д.?

Впрочем, припухшее после пьянок лицо «нового солнца русской поэзии» замечали. Может, у Сергея Александровича заболевание выражалось не столь ярко? Нет оснований не доверять такому светилу медицины, как Вавилова. Но аллергия на алкоголь и постоянные попойки – как это вообще совмещалось? Что называется, смертельный номер.

«Понимал ли поэт грозившую ему опасность? Да. Потому в знакомых ресторанах заказывал половым графинчики с водой вместо водки. Берёгся. Но чтобы уберечься, нужна рядом женщина, которая следила бы за каждым шагом. Не просто «любила», а по-русски жалела. Женщина! А не рой взбесившихся дур, которые собираются около каждой мужского пола знаменитости», – пишет Молева.

А вот тут берут большие сомнения. Трудно представить себе Есенина сидящим в ресторане перед графинчиком с водой. Зачем, для кого разыгрывать такой спектакль? Он же не в кино снимался в эти моменты. Про дозы же, принимаемые «на грудь», вроде сходится: «Есенин опьянел после первого стакана вина» (Мариенгоф), «Ему достаточно было полрюмки» (Вавилова). Поэта нужно было спасать, и это пытались сделать большие люди Страны Советов, например Феликс Дзержинский.

Спасти Есенина, достояние республики

У Есенина было немало знакомств среди советской элиты, многие ему симпатизировали, заступались, когда поэт-скандалист попадал в очередную неприятную историю, пытались помочь в плане здоровья.

Валентин Катаев писал в книге «Алмазный мой венец»: «Королевич (прозвище Есенина. – О.Ш.) был любимцем правительства. Его лечили. Делали все возможное. Отправляли неоднократно в санатории. Его берегли как национальную ценность. Но он отовсюду вырывался» (публикация 1978 года).

Известно письмо, направленное 25 октября 1925 года Христианом Раковским[1] шефу ОГПУ Феликсу Дзержинскому:

«Дорогой Феликс Эдмундович!

Прошу Вас оказать нам содействие – Воронскому[2] и мне, – чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина – несомненно, самого талантливого в нашем Союзе.

Он находится в очень развитой стадии туберкулеза (захвачены и оба легкие, температура по вечерам и пр.)[3]. Найти куда его послать на лечение не трудно. Ему уже предоставлено было место в Надеждинском санаториуме под Москвой, но несчастье в том, что он вследствие своего хулиганского характера и пьянства не поддается никакому врачебному воздействию.

Мы решили, что единственное еще остается средство заставить его лечиться – это Вы. Пригласите его к себе, проберите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать. Жаль парня, жаль его таланта, молодости. Он еще мог дать, не только благодаря своим необыкновенным дарованиями, но и потому что, будучи сам крестьянином хорошо знает крестьянскую среду. Зная, что Вас нет в самой Москве, решили написать, но удалось это сделать только с дороги – из Себежа.

Желаю Вам здоровья. Крепко жму руку.

Х. Раковский».

На документе резолюция Дзержинского: «Т. Герсону (секретарь, управляющий делами ГПУ. – О.Ш.) – м.(может) б.(быть) Вы могли бы заняться?»

Ниже пометка Герсона: