Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

компенсация. Тот внял намеку. Во всяком случае Паллистер подтвердил, что Смит, забирая договор днем позже, держался отнюдь не удрученно. Насколько красноречиво была изложена перспектива и есть ли еще шансы найти это письмо? Оно явилось бы главным свидетельством их сговора на случай, если Смит и Шолто предпримут попытку отыграть назад. Новость о том, что сокровища найдены, потрясла Смита. Зная о его смятении, Шолто не сомневался, что он примет его предложение. Бартоломью поведал ему, что имеется еще один соискатель, отчаянный малый, который считает сокровища своими по справедливости. А он, Смит, сможет ли быть таким же отчаянным? При упоминании о чьей-то справедливости Смит криво ухмыльнулся. Что же насчет отчаяния… пусть Бартоломью не сомневается, у Мордекая Смита в ходу иные качества, более надежные, и он свое обязательно возьмет.

– Свое? – кряхтит Бартнелл.

– Ну не Смолла же! На что еще он смел рассчитывать, после того как проболтался о своей тайне собственным надзирателям?! Другое дело Смит. Я дал ему шанс, у него был выбор: забрать свои жалкие пять тысяч или рискнуть ввязаться в опасное дело. Мог ли он устоять, если только что проиграл? Только тогда его делом было ожидание, а теперь требовалось действовать. Забрать жизнь такого молодца, как Смолл, – задача непростая.

– Но как он решился отдать вам договор без малейших гарантий? Смолл с ларцом прибыл к причалу намного позже вас.

– Он знал, что я не обману его. Мой замысел и так-то был хрупок своей сложностью и зависимостью от массы случайностей, чтобы добавлять к нему неопределенность со Смитом. Он понимал мое положение не хуже меня. Я сказал ему, что только что покончил с собственным братом, чем, по сути, подал ему пример. Повязать себя кровью. Со мной. Мы превосходно поняли друг друга. Поэтому он спокойно отдал мне бумаги, хотя у него еще не было ничего, даже человека, которого он собирался убить. Кроме того, мне было выгоднее такого опасного соперника, как Смит, переманить на свою сторону. В общем-то, я повторил с ним свой трюк со Смоллом. Обоих я купил. Ненависть Смолла я потушил обещаниями золота. И он стал сговорчивым и послушным. Всё сделал, как я ему велел.

– Опять доверчивость?

– Улавливаете! Вот скажите мне, на кой черт она нужна? Я презираю это свойство! В детстве я наблюдал, как сторож нашего пансиона, где мы воспитывались, любивший всякую живность, подкармливал бездомных собак, коих поблизости было множество. Подозреваю, что, если бы нечего было дать из кухни, он поделился бы собственным обедом. Но, если кто-нибудь из псов приближался слишком близко, тут же следовал жестокий пинок. Нам он объяснил, что нельзя вызывать доверие в том, кого любишь или просто жалеешь. Будут постоянно настороже – выживут. Позже я не раз убеждался в его правоте: в жизни доверие – непростительная роскошь. А Тадеуш так и остался ласковым щенком.

– Ну, вам-то грех жаловаться на это свойство, после того как вы столько раз им воспользовались.

– Сдается мне, джентльмены, вы, упрекая меня в бездушии, в свою очередь, сами не желаете меня понять. Разумеется, речь не о прощении, я в нем не нуждаюсь, но грустно видеть, что вам нужны лишь мои признания.

– Дело не в желании, – роняет Бартнелл, устало поводя плечами. – Радует, что вы решились наконец признаться, но перед тем вы измотали нас своей хитростью.

– Я и сам устал, – соглашается Шолто. – Знаете, что самое интересное? Я сделал удивительное открытие. После смерти брата мне стало трудно жить. Точнее, дышать. Требуется усилие, будто на грудь давит что-то. Довольно странное ощущение, но если вы скажете, что это совесть, боюсь, при всем уважении, мне не удастся сдержать смех.

– Я распоряжусь, чтобы завтра же вас обследовал врач. Дождемся его заключения, прежде чем делать предположения, но я тоже сомневаюсь, что он найдет у вас заболевание совести. Вернемся к Смиту и Смоллу.

– Извольте. Сначала я договорился со Смоллом, что он заберет свою часть и обеспечит мне алиби, а я спокойно рассчитаюсь со Смитом. Но такой план со временем стал тревожить меня. Я опасался, что после смерти Тадеуша обозленный Смит найдет возможность отомстить: если ему что-нибудь известно о моих контактах с тем, кого по моему плану будут разыскивать как убийцу и вора, мне несдобровать. Клад бы Смит потерял, но оставалась усадьба. В погоне за нею он пошел бы до конца и навел бы на меня полицию. Так рисковать я не хотел. Беспокойство по этому поводу и было главной причиной, из-за чего я в последние дни решился всё изменить. От мысли, что я столкну их лбами, мне стало весело. Предложив Смиту участие, я втянул его в такое, после чего оставался только один выход – гробовое молчание. Да и со Смоллом я таким образом поквитался за угрозы. Не люблю, когда действуют грубо, ведь он первый, кто принудил меня пойти на уступки.

Я слушал Шолто и в чем-то не мог не согласиться с его мнением. Смолл и Тадеуш вцепились в него, каждый со своей стороны и со своей справедливостью. У Тадеуша в ней особое место занимал он сам, забывший о том, сколько уже отцовских денег успел пустить на ветер, и неведомая девица, до чьих прав Бартоломью не было никакого дела. Если Тадеуш взывал к совести, то Смолл прямо угрожал. Бартоломью нашел к нему подход, но угроз не забыл. Так что и тому пришлось заплатить свое.

– Вот что я скажу вам по поводу Смолла, джентльмены! – усмехается Шолто. – Даже чуть подержаться за сокровища Агры стоит очень дорого! А как он хотел?! Этот бездельник желал дождаться, когда я разыщу для него клад, а затем зарезать меня, словно поросенка. Видели бы вы, с какой свирепой физиономией он рассуждал о своем единоличном праве. Нож в бок, прыжок в темноте, «знак четырех» – я не могу назвать себя поклонником его стиля. Все эти глупые и опасные игрища людей выросших, но так и не созревших выглядят в моих глазах непривлекательно. Так что мне всё время приходилось что-нибудь изобретать, изворачиваться, чтобы не сорваться в ловушки компромиссов, а если уж обойти их было невозможно, то хотя бы оставить в них как можно меньше. И если бы не ваш чертов пес, в настоящий момент я бы являлся владельцем имения в Норвуде с капиталом в двести пятьдесят тысяч фунтов. Смит слишком поспешил вернуться за своей частью. Это страсть как печально, но я его понимаю – сокровища не отпускают! Уверен, спрятав ларец где-то у Ричмонда, он места себе не находил.