Натрия Хлорид - Юсси Адлер-Ольсен

— Круто, Карл, действуй. — Гордон заметно приободрился, он обожал сверхурочные, лишь бы за них платили. У него всё равно не было особой жизни за пределами полицейского управления.

— И заодно я попытаюсь обобщить события в этих двух делах, чтобы прояснить психологический профиль возможного преступника, — добавил он.

— А-а, это ты, небось, поручишь Моне, хитрец. А сам будешь сидеть и нянчиться с дочкой, пока мы пашем. — Роза была настроена по-боевому.

Карл предпочел улыбнуться. — Отличная идея, спасибо за неё.

— И еще один деликатный вопрос, Карл, — продолжила она. — Если соль насыпана там намеренно, значит, у нас есть убийца, который ведет опасную игру, рискуя быть разоблаченным, или который, во всяком случае, хочет оставить свой след. Систематик[9], серийный убийца, которого нам бы очень хотелось поймать, я полагаю. Но что, если с этой солью всё-таки просто случайность?

— В том числе и поэтому вы не должны болтать здесь в отделе о наших успехах или неудачах. Но если это окажется правдой, то официальная версия проста: мы пытаемся раскрыть два старых убийства. Разве мы не этим занимаемся?

После этого Карл ушел в свой кабинет и закурил, высунув голову в окно. Созерцание сине-белого дыма, уходящего в небо, очень помогало мыслительному процессу. Что дальше?

Маркус будет биться зубами и когтями за бюджет[10], так что это решится само собой. Что касается психологического профиля жертв, ему стоит начать с карьеры депутата, его публичного имиджа и возможных судебных исков о клевете или других политических дел. Карл отлично помнил его с тех пор, когда они с Харди вели это дело, но в одном он был уверен:

Харди, несомненно, помнил его лучше, чем он сам.

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

Четверг, 3 декабря 2020 г.

КАРЛ

— Я сижу в амбулатории и жду, вокруг очень шумно, так что говори чётко, Карл.

Карл прислушался. Никакого шума он не слышал. — Мортен говорит, что в Швейцарии всё идет на лад. Ты настроен оптимистично, Харди?

— Оптимистично? Ты спрашиваешь, буду ли я снова ходить?

— А ты сам в это веришь?

— Если последние манипуляции на спинном мозге сработают, и если они смогут сделать экзоскелет с кучей опорных колес для человека моего роста и при этом подкачать мои несуществующие мышцы, то стоять я точно буду. Но стометровку от меня не жди.

— Харди, я совсем не об этом, надеюсь, ты понимаешь. Но как насчет подвижности рук? Есть шанс, что ты снова сможешь ими пользоваться?

Долгое молчание было достаточным ответом само по себе. Харди был парализован практически на сто процентов от шеи и ниже более десяти лет — как он мог отвечать на такой идиотский вопрос?

— Думаю, да, — сказал он вопреки всему.

Карл ахнул. Если к Харди вернется хотя бы частичная подвижность, это изменит всё. В это было почти невозможно поверить.

Больше Харди не хотел говорить о своем лечении. Пока Мортен и Мика подбадривали его ежедневно, ему не нужны были лишние разговоры об этом. Всё это по-прежнему было экспериментом, окончательный исход которого никому не был известен. Он был осторожным человеком.

— И раз уж мы заговорили о Мортене, Карл, он упомянул, что вы работаете над самоубийством депутата Палле Расмуссена. Наверное, поэтому ты и звонишь.

— Нет, я...

— От этого дела разило за версту. Какого черта публичный человек, который безумно обожал быть в центре внимания, вдруг решил уйти в тень? Никаких объяснений, никакой предсмертной записки, никаких свидетельств о депрессии. Да, я отлично помню это дело. Он был одним из самых презираемых политиков в стране, который буквально подпитывался ненавистью, независимо от того, была ли она направлена на него самого или исходила от него в адрес других. И вдруг он внезапно испытал угрызения совести из-за того какой мерзкой была его жизнь?

— И правда, это было бы странно. Но, Харди, ты помнишь, что на полу гаража лежала кучка соли?

— Ты сказал — кучка соли?

— Да. Мы обнаружили похожую кучку соли в другом деле, за несколько лет до этого.

— Нет, именно этого я не помню. Почему это важно?

Карл изложил суть совпадения между делами.

— Черт возьми. Но это ведь может быть случайностью, разве нет?

— Не знаю. Сейчас я снова проверяю всё по Палле Расмуссену. Тогда мы выясняли, не занимался ли он сексом с кем-то, кто мог его связать. Помнишь, судмедэксперты нашли борозды на его запястьях?

— Послушай, как я и говорил тогда, и как подтвердил патологоанатом, такие вмятины на коже держатся недолго, пока человек жив. Так что либо у него был какой-то садомазохистский секс по дороге домой из парламента — и я помню, мы выяснили, что время на это у него могло быть, — либо кто-то привязал его к рулю. Разве ты не помнишь, уборщица говорила, что на руле обычно была какая-то искусственная обивка, что-то вроде плюша, а когда его нашли, её не было?

— К сожалению, Харди, нет, не помню. Ты полагал, что если бы она осталась на месте, криминалисты смогли бы увидеть на чехле следы от того, чем его привязывали?

— Я просто считал странным, что оплетки руля больше нет.

— А почему дело вообще закрыли, я не помню? Я, конечно, могу спросить Маркуса, но если ты вдруг...

— Думаю, за мной придут через минуту, Карл, так что я поспешу. — Он на мгновение задумался. — Дело прекратили, когда всплыла информация об одном обеде накануне Пятидесятницы, за пару дней до смерти, в котором присуствовал Палле Расмуссен и о котором рассказывали некоторые члены его семьи.

— Понятно, это прошло мимо меня.

— Ты и не участвовал в деле последние пару дней — ты был на другом задании с Анкером.

— Был? Ну ладно, так что там насчёт того обеда?

— А вот что, — продолжил Харди. — Они утверждали, что Палле Расмуссен в своём обычном подвыпившем состоянии чуть позже вечером пошутил о телеведущей, которая застрелилась в прямом эфире, и что это было самое безумное самоубийство, какое только можно себе представить. "Если уж планируешь самоубийство, то, по моему мнению, нужно позаботиться о том, чтобы стать красивым трупом, когда это делаешь", — сказал он.