Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Мисс Голд? Не отставайте от группы, пожалуйста. Не хочу, чтобы вы заблудились.

Голос Элени освобождает меня от чар горгоны.

– Ох, простите, не хотела никого задерживать. Меня просто поразила эта маска. Она такая…

Элени переводит взгляд с меня на древнюю маску, и ее собственный взгляд ожесточается.

– Страшненькая? Да, господин Александр любит поиграться.

Она быстро шагает дальше, доходит до комнаты в конце коридора и открывает дверь. За ней видна элегантная комната – побеленные стены, пол из голубой плитки, кровать из оливкового дерева с балдахином, белоснежное постельное белье, на письменном столе у окна – ваза с полевыми цветами.

– Мисс Нокс, насколько я помню, в прошлый раз вы останавливались здесь.

– Да, – говорит Оливия, стоя на пороге. – Но в письме Аргосу я просила номер с ванной комнатой, чтобы мне не пришлось таскаться по коридору в халате, как студентке в общежитии.

– Меня не проинформировали об этом запросе, – фыркает Элени. – Номера с ванными комнатами есть только на самом нижнем этаже. Возможно, господин Александр подумал, что наши лестницы для вас слишком круты.

Оливия, кажется, оскорблена предположением, что она слишком стара для здешней архитектуры, но, оглянувшись на крутую винтовую лестницу, ведущую на нижние этажи, она, по-видимому, смиряется.

– Ладно, сойдет и этот. Ванной, надеюсь, никто, кроме меня, не будет пользоваться?

Элени заверяет, что ванная комната через коридор напротив – в ее безраздельном распоряжении, и Оливия обводит нас всех тяжелым взглядом горгоны Медузы, ясно говорящим: «Только попробуйте сунуться в мою личную ванную!» После чего, не пожелав никому спокойной ночи, скрывается за дверью.

Элени возглавляет шествие и ведет нас вниз по лестнице, а я оказываюсь рядом с Сиднеем: Аника и Йен почему-то отстают. Надо же, как быстро, думаю я. Даже если они все эти годы не общались, они явно готовы продолжить с того места, на котором остановились.

– Парочка не разлей вода, правда? – Сидней словно читает мои злобные мысли. – А все же, насколько я помню, в прошлый раз Йен Дэвис не отходил от тебя.

Его маленькие, близко посаженные глазки жадно смотрят на меня. Думаю, ситуация ему нравится. Бросив взгляд на его сумку с логотипом Общества изучения античности, я вдруг вспоминаю, как однажды, через пару лет после пребывания на Эрисе, я случайно встретила его на ежегодной конференции этого общества. Меня попросили выступить с докладом о связи античности с современной художественной литературой в секции, которую вел Сидней. На заседании он меня демонстративно игнорировал, адресуя все вопросы к самым именитым коллегам, и даже процитировал свою чертову рецензию в мой адрес с таким невыносимо самодовольным видом, как будто…

– Это ты написал рецензию на мою книгу в «Серкус Викли»? Мне запомнился этот оборот – «мелодраматично и надрывно».

Я-то думала, что он хотя бы немного смутится, но вместо этого Сидней вытягивает свою тощую шею, как охорашивающийся павлин.

– Считается, что из соображений профессиональной этики отзывы должны быть анонимными… но да, это я написал.

– Профессиональной этики? – повторяю я. – Разве ты не должен был взять самоотвод, потому что знаком с автором?

– Ну мы не так уж хорошо и знакомы, – возражает Сидней, задрав одну бровь. – Насколько я помню, мы с тобой тут особо не общались. Ты проводила все время со своими друзьями Аникой и Йеном… – Он оборачивается в сторону лестницы, где до сих пор не появилась упомянутая парочка. – И конечно, вертела хвостом перед хозяином.

– В смысле?

– Ой, да ведь все понятно. Аргос охотно уделял внимание хорошеньким молодым девушкам, а вы с Аникой в корыстных целях были готовы это внимание привлечь.

– Что за уродская и сексистская идея! – Сверля Сиднея взглядом, я замечаю, что лицо его покрылось пятнами, но от смущения или от того, что он слишком много времени провел на солнце, трудно сказать. – Ты, наверное, ревновал, потому что сам хотел привлечь внимание Аргоса.

– Я довольно быстро привлек его внимание, – ухмыляется он. – Только умом, а не телом.

– Чем же? Своими гадкими рецензиями? Ты же написал эту рецензию, чтобы мне подгадить!

– Это была беспристрастная рецензия. Я даже вставил несколько оборотов, которые твой издатель потом процитировал в рекламных целях.

К ужасу своему, я вдруг понимаю, что это правда.

– «Амбициозный дебют… многообещающее начало…» – цитирует себя Сидней. – Действительно, начало было многообещающим – дочь властного профессора античной литературы отправляется в Грецию, чтобы найти свою музу, – хотя, на мой вкус, слишком смахивает на автофикшн[5]. Но потом ты все испортила своим нелепым мелодраматическим финалом, в котором лучшая подруга героини оказалась двуличной злодейкой. – Он издает короткий ехидный смешок. – А когда ты ее прикончила – это было не только перебором, но и слишком явно выраженной мечтой. Интересно, что такого сделала твоя дорогая подруга Аника, чтобы заслужить такой гнев? – Полюбовавшись выражением моего лица, он усмехается: – Боже милосердный, ты даже назвала ее Моникой! Ты принесла свое искусство на алтарь мести.

– Ты, кажется, говорил, что месть – одна из главных побудительных сил искусства.

– Да, – ухмыляется Сидней, – но я не говорил, что это всегда срабатывает. Если уж собираешься писать ради мести, нужно проникнуться духом Немезиды полностью. Твоя попытка была в лучшем случае половинчатой, так что не вини меня в своей неудавшейся карьере. Я не удивлен, что ты больше ничего не написала. У тебя явно не хватает духа. А теперь, если позволишь, мне нужно кое-что написать. Задание нелепое, но я в достаточной мере изучил приемы классических детективов и как-нибудь справлюсь… а может быть, придумаю что-нибудь интересное в метафизическом плане. Ага, вот и моя комната. Спокойной ночи, мисс Голд.

Он уходит, и я остаюсь в коридоре одна, если не считать еще одной маски горгоны, которая смотрит на меня искоса, словно соглашаясь с Сиднеем. А ведь он прав, думаю я, и мысль, что такой червяк, как Сидней Нортон, так точно все оценил, ошеломляет меня. Я действительно испортила свою книгу в приступе пошлой ревности.

Нельзя сказать, что это повредило продажам. Возможно, именно из-за этого она и разошлась: то, что Оливия назвала «цепляющим», в общем-то, было простой злобой.

Я оглядываюсь на лестницу, но Йена и Аники все еще нет. У меня мурашки бегут по спине при мысли о том, что́ сейчас говорит обо мне Аника. Может быть, как раз жалуется Йену, как ее обидело описание ее внешности в моей книге? Моника! Я даже имя подобрала слишком очевидное. Мои подозрения оправдываются: когда они