Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Лучше не отставайте, – бросаю я, отворачиваясь, – а то вас съест Минотавр.

Затем я догоняю Элени, которая ждет нас в конце коридора.

– Вот комната мистера Дэвиса, – говорит Элени, открывая дверь.

– О, я помню эту комнату! – говорит Аника. – В ней один из самых красивых балконов.

– Я бы не советовала им пользоваться, – предостерегает Элени. – Камень крошится.

– Ух ты! Тогда первой жертвой, наверное, стану я. – Стоя на пороге, Йен прощается с нами приветственным жестом. – Моритури те салютант!

– Если ты и дальше будешь цитировать латынь, я, конечно, сделаю тебя первой жертвой, – хихикает Аника. – Но Майя, наверное, знает, что это значит.

– Конечно, знаю, – отвечаю я, отворачиваясь. – Так перед боем говорили гладиаторы в Колизее. Это значит: «Идущие на смерть приветствуют тебя».

– Подожди! – Аника торопливо догоняет меня. Мы успели миновать еще одну лестницу и два длинных коридора. Элени скрылась из виду где-то впереди. Но она мне не нужна. Я знаю, куда идти. Если разобраться, устройство виллы не такое уж запутанное; каждый уровень, в сущности, представляет собой замкнутую петлю с несколькими ложными ответвлениями. С прошлого раза я помню, что если идти по ромбовидному узору на мозаичном полу, то не заблудишься. Я так и делаю – и нахожу в конце коридора Элени; она стоит между двумя открытыми дверями соседствующих комнат.

– Аргос хотел бы, чтобы вы поселились в своих прежних комнатах.

Аника быстро проходит в свою комнату, а я медлю, стоя на пороге своей.

– Спасибо, Элени, – говорю я. – Я помню вас по тем временам. Только… вы были не экономкой.

– Я была личным секретарем господина Александра, – отвечает она и, прежде чем я успеваю спросить, как она прошла путь от секретаря до экономки, добавляет: – Удивительно, что вы вообще меня помните. Вы были так заняты своей работой… – Она делает паузу, и мне остается только догадываться, похвала это или упрек. – Надеюсь, и в этот раз вы так же плодотворно поработаете. – С этими словами она поворачивается и уходит. Какое-то время я смотрю ей вслед, а когда собираюсь зайти в свою комнату, Аника выскакивает из своей.

– Правда, здорово, что мы живем в тех же комнатах? Помнишь, как мы открывали окна и разговаривали через балкон?

– Аника, после того, что я увидела в прошлый раз со своего балкона, я буду держать окно закрытым, – отвечаю я и пытаюсь скрыться в своей комнате.

– О чем ты говоришь? – Аника задерживает меня, ухватив за запястье.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, – огрызаюсь я, вырываюсь и показываю на окно, выходящее на балкон. Аника смотрит туда, и вид у нее озадаченный.

– И что же ты там видела? – спрашивает она с искренним недоумением в голосе. Только я уже знаю, как она умеет притворяться. Она прирожденная актриса.

– Вас с Йеном, как вы обнимались и страдали, как тяжело будет сообщить мне, что вы теперь вместе. «Надо сказать ей, – передразниваю я. – Может, отложим на потом, когда уедем с острова? Это ее убьет!»

Аника смотрит на меня непонимающе, затем ее белая кожа розовеет – ну прямо как рассвет озаряет утреннее небо. В жизни не видела более буквальной демонстрации слова «озарение».

– Так вот из-за чего весь сыр-бор? Господи, Майя, я же могу объяснить…

– А ты не боишься, что это меня убьет? Или ты на это надеешься? Что ж, это меня не убило. Просто я стала немного реалистичней оценивать человеческую натуру. А теперь, если ты не против, желаю тебе спокойной ночи. Мне тут нужно кое-что написать.

Переступив через порог, я захлопываю дверь у нее перед носом, закрываю глаза и прислоняюсь к двери спиной, словно жду, что Аника попытается ее выломать. Объяснить? Как она вообще может объяснить то, что я видела? Меня переполняет гнев, но я чувствую и еще кое-что – удовлетворение. Она действительно приехала сюда, чтобы выпросить у меня прощение, а значит, в моей власти ей отказать. У меня вскипает кровь от этой мысли.

Я открываю глаза.

В комнате темно, только лунный свет пробивается сквозь полуоткрытые шторы, которые беспокойно колышутся на ветру, словно за них дергают невидимые пальцы, пытаясь проникнуть внутрь. Я подхожу к окну, раздвигаю шторы, и густой, как сливки, лунный свет заливает комнату. Выйдя на балкон, я вижу ступени, ведущие к гавани. Прямо подо мной тот самый балкон, на котором я видела Йена и Анику в последнюю ночь нашего пребывания на острове. Тогда тоже было полнолуние, и на белом камне, как и сейчас, лежали резкие черные тени. На миг они принимают облик двух стоящих рядом людей, как будто тени, которые отбрасывали той ночью Йен и Аника, остались выжженными на камне и древняя скала сохранила отпечаток их предательства. Потом луна скрывается за облаком, и тени исчезают. Постепенно я понимаю, что на сей раз видела тени стоящих на террасе статуй. Подняв голову, я вижу статуи Немезиды и Эриды. Мой балкон расположен прямо под ними. При мысли, что Эрида и Немезида, эти две разрушительные дочери Ночи, наблюдают за мной, я содрогаюсь, но потом я слышу сквозь годы голос отца.

Порой небольшая конкуренция подталкивает нас к значительным поступкам.

Мне сразу же вспоминается, что сказал Аргос в последний вечер пятнадцать лет назад: «Именно жажда мести подтолкнет тебя к великому произведению, которое, я знаю, в тебе живет. Твоей музой станет месть».

Облака расходятся, снова показывается луна и вычерчивает дорожку по морю. У меня такое ощущение, будто я стою на носу поднимающего паруса корабля. Ясон отправляется на поиски золотого руна. Одиссей плывет меж заколдованных островов. Агамемнон отправляется к Трое, чтобы отомстить за похищение Елены. Белые листы бумаги на стоящем у окна письменном столе из оливкового дерева шуршат, как паруса, поймавшие ветер. Все, что остается сделать, чтобы его удержать, – потуже натянуть шкот. Я опускаюсь на поджидающий меня стул, беру ручку и начинаю писать.

Глава седьмая

На следующее утро меня будит солнце, окрашивая комнату в розовый цвет, как гомеровская розовоперстая Эос. По столу и кровати разбросаны листы бумаги; когда я их переворачиваю, они хрустят, как щепки. Я вспоминаю, как прошлой ночью меня посетила луна, но последствия ее визита похожи на следы насилия – окровавленные перья лебедя, который обесчестил Леду. Именно так я себя и чувствую, как будто меня взяла и использовала какая-то внешняя сила. А может быть, я просто