Дурная кровь - Уильям Марч

уж я-то тебя знаю. Ты в жизни не был издольщиком и даже никогда не жил в деревне, в отличие от меня. И папаша твой никакой не издольщик. Он, что тебе известно не хуже меня, был докером. И неплохую деньгу зашибал. И в доме у твоего отца никто не голодал и ни в чем не нуждался. Жаль, что ты не в него пошел.

– У меня не было возможностей чего-либо добиться! – рявкнул ее муж.

– Были у тебя возможности. Куча возможностей. Ты просто лодырь.

Тельма принялась вяло обмахиваться веером, оттягивая ворот платья. Потом, закинув ноги на перила, начала громогласно, перекрывая радио, распекать мужа за лень, вранье, неряшество и нежелание угождать тем, кто мог бы ему помочь. Хамские замашки Лероя и грубость по отношению к людям – самая глупая манера поведения, какую только можно усвоить. Неудивительно, что он вечно теряет работу. Она, к примеру, знакома кое с кем из жилого комплекса «Флорабель», кого Лерой постоянно оскорбляет, и эти люди совсем не такие, как он о них отзывается: скажем, миссис Бридлав – очень славная и приветливая женщина, да к тому же добросердечная. Вот если бы муж, вместо того чтобы все время браниться, начал выслуживаться перед жильцами; вот если бы…

Тут, неожиданно оборвав себя на полуслове, точно ей наскучили собственные нравоучения, Тельма спросила:

– Как насчет баночки пива, прежде чем я начну готовить ужин? – Она отправилась за пивом и вынесла его на крыльцо. Еще не стемнело; дети затеяли на заднем дворе игру, в которой, по-видимому, было не обойтись без непрестанных препираний и воплей. Их голоса перекрывали музыку, и Тельме опять пришлось идти в дом, чтобы сделать радио погромче.

– Господи Иисусе! – буркнул Лерой, допивая пиво. – Ну ни минуты покоя. Вот изловлю этих спиногрызов и задам им хорошую взбучку.

– Да не изловишь ты никого, – невозмутимо парировала Тельма. – Тебе их не догнать.

После этого-то Лерой и передал жене замечание Роды по поводу гибели маленького Клода. Тельма, усмехнувшись, швырнула пустую пивную банку через забор на улицу, поднялась с кресла, одернула платье, приставшее к потным ягодицам, и проворчала:

– Ничего себе, хорошенькое заявленьице.

– Она настоящая маленькая злыдня, – поддакнул Лерой. – Я за всю свою жизнь такой негодяйки не встречал.

Он достал трубку, разжег ее и стал курить, погрузившись в молчание и думая о том, что другие дети, игравшие в парке, – не такие злые, как Рода Пенмарк, – поголовно боялись его, как ему и хотелось. Стоило только рявкнуть погромче – и мелкота со всех ног неслась прочь из парка. Дворник даже доводил до слез младших девочек, и те убегали жаловаться на него своим мамашам, хотя до сих пор ему всегда удавалось выкрутиться: он прикидывался скромником и все отрицал или уверял, что девчонка сама нашкодила – например, топтала цветы или пыталась выловить из пруда с кувшинками золотых рыбок. А вот маленькую Роду Пенмарк запугать не получалось – во всяком случае, пока. Но дайте ему время, и он своего добьется. Дайте ему совсем немного времени, и он заставит негодяйку нестись из парка со всех ног, как прочих сопляков. Лерой ухмыльнулся, предвкушая этот радостный миг, после чего демонстративно сплюнул на женину клумбу.

Тельма, прихлопывая москитов пальмовым веером, процедила:

– Твой папаша всю жизнь заколачивал неплохие деньги. Он был надежным кормильцем. Этого у него не отнять, говорю от чистого сердца.

– Малявка Рода Пенмарк – та еще злыдня, – гнул свое Лерой. – Но в одном ей не откажешь: она зазря языком не треплет. Все, что у нас ни случается, остается между нами.

– Послушай-ка ты меня, – проворчала Тельма, – оставь эту девчонку в покое. Понял, Лерой? У тебя будут неприятности, если не прекратишь цепляться к богачам и их детям. Предупреждаю, ты наживешь себе кучу проблем.

– Ничего я ей не сделаю, – возразил Лерой, – разве что немного помучаю и подразню.

– Я тебя предупредила. Предупредила!

Женщина встала с кресла, кликнула детей и отправилась на кухню, чтобы заняться ужином, а Лерой еще некоторое время сидел на ступеньках, покуривая трубку и размышляя о малявке Пенмарк. Он был бы удивлен, узнав, что в каком-то смысле очарован этой маленькой девочкой и что его преследования, его навязчивая одержимость всем, что делает Роза, есть не что иное, как проявления извращенного робкого поклонения.

* * *

Тем же вечером после ужина Кристин отправилась в дом Дейглов на Уиллоу-стрит, пока не вполне осознавая свои намерения. Когда она поднялась на крыльцо, еще не совсем стемнело; на сумеречном синем небе над горизонтом едва появились первые звезды. Дверь открыл мистер Дейгл. Он оказался увеличенной копией собственного сына: тот же бледный, с голубыми венами лоб, выдающийся вперед подбородок и маленькая, пухлая нижняя губа. Мужчина протянул Кристин холодную влажную руку. Она назвала свое имя и объяснила цель визита: ей хочется выразить соболезнования и предложить помощь. Мистер Дейгл невольно дрогнувшим голосом сказал:

– Любой, кто знал нашего сына, желанный гость в этом доме. – И, распахивая перед гостьей дверь, добавил: – Вы первая, кто к нам наведался. Мы не из тех, кто проводит время в сплошных развлечениях, и друзей у нас не так уж много.

Гостиная являла собой удручающее зрелище безвкусной роскоши: повсюду бисер и бантики. Тут все не так, как надо, подумала Кристин: мебель, сочетания цветов, картины на стенах. Даже большой восточный ковер почему-то вызывал раздражение. Мистер Дейгл извинился:

– Вы уж простите нас за неприглядную обстановку. Мы только что вернулись из похоронного бюро, куда увезли сына. Здесь небольшой беспорядок, а миссис Дейгл сейчас не до уборки. – Затем он попросил: – Зайдите к моей супруге и поговорите с ней. Возможно, вам удастся подобрать нужные слова… и вы сумеете… – Мистер Дейгл постучал в дверь жениной спальни, заглянул внутрь и прошептал: – Гортензия! К нам посетительница. Она знала Клода. Ее дочка училась с ним в одном классе и тоже была на пикнике.

Хозяин дома молча удалился. Миссис Дейгл, лежавшая на диване, села. Волосы у нее были растрепаны, глаза покраснели и опухли, а разум явно еще не отошел после успокоительного, которое ей дали.

– Неправда, что Клод, по утверждению некоторых, был робким тихоней, – с ходу заявила она. Я вовсе не называю его напористым и боевитым, потому что это тоже неправда. Просто у него была чувствительная, поистине артистичная натура. Я бы хотела показать вам несколько его рисунков с изображением цветов, поразительно красивых, но сейчас мне невыносимо больно на них смотреть… – Женщина внезапно оборвала себя на полуслове и уткнулась лицом в подушку.

Кристин села рядом