Дурная кровь - Уильям Марч

Кристин обвила бесстрастную девочку руками и заявила:

– Ты должна постараться выбросить эти картины из головы. Не стоит бояться или тревожиться. Подобные вещи иногда случаются, и мы должны принимать их как есть.

Рода, терпеливо покоряясь ласкам матери, удивленно возразила, что нисколько не встревожена. Поиски тела показались ей захватывающими, а усилия реанимировать утопленника очень заинтересовали, поскольку прежде она ничего подобного не видела. «Она так хладнокровна, так безразлична к тому, что выводит из равновесия многих других», – подумала Кристин. Она и раньше не могла понять этого свойства дочери, которое они с Кеннетом с улыбкой называли между собой «Родиной реакцией». Однако на сей раз молодая женщина ощутила неприятное беспокойство, тревогу, которой не могла подобрать ни определения, ни места в знакомой ей картине реальности.

Рода отстранилась от матери, отправилась в свою комнату и стала собирать головоломку. Чуть позже к ней зашла Кристин и поставила на стол сэндвич и молоко. На лице матери все еще читалась растерянность, брови слегка хмурились. Она сказала:

– Так или иначе, это было печальное зрелище, которое грустно вспоминать. – Кристин поцеловала дочь в макушку и добавила: – Я понимаю, что ты чувствуешь, милая.

Рода вставила в нужное место очередную деталь пазла, подняла взгляд и удивленно произнесла:

– Не понимаю, о чем ты, мама. Я вообще ничего не чувствую.

Кристин вздохнула и вернулась в гостиную. Она попыталась взяться за чтение, но никак не могла сосредоточиться. Рода же, как будто смутно ощутив, что допустила оплошность и по непонятной ей причине расстроила мать, отвлеклась от головоломки и подошла к креслу, в котором сидела Кристин. Девочка улыбнулась своей чарующей робкой улыбкой, и на лице у нее заиграла единственная ямочка. Потом Рода с наигранной нежностью потерлась щекой о щеку матери, кокетливо рассмеялась и снова ушла к себе.

«Она совершила что-то нехорошее, – подумала Кристин, – что-то по-настоящему дурное, раз взяла на себя труд приласкаться ко мне».

И тут ей показалось, что Рода, словно впервые осознав, что обладает неким свойством, физическим или духовным, которое отличает ее от окружающих, попыталась скрыть эту разницу, подражая тому, что дорого другим людям. Но поскольку сердцу девочки была чужда всякая непосредственность, которая могла подсказать верное поведение, ей приходилось анализировать, сопоставлять и экспериментировать, осторожно прощупывая ценности и понятия своих образцов для подражания. Рода снова подошла к матери, выразительно причмокнула и поцеловала Кристин в губы, чего давно уже не делала по собственной воле. Затем сузила глаза, чуть запрокинула голову, будто посылая матери последний нежный взгляд, и спросила:

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев?

Это была игра, в которую девочка иногда играла с отцом, и Кристин, прекрасно знавшая правила, испытала прилив нежности и жалости, обняла малышку и дала ожидаемый ответ:

– Я подарю тебе корзину объятий.

Позднее, наигравшись головоломкой, Рода достала роликовые коньки и сказала, что хочет пойти на площадку. Кристин разрешила, а вскоре, заслышав ворчливый грубый голос Лероя, подошла к окну кухни. Дворник брюзжал:

– С чего это вы поперлись кататься на роликах и развлекаться, когда труп вашего несчастного маленького одноклассника еще не просох после того, как его выловили из залива? По мне, так вы должны бы сидеть дома и заливаться слезами или стоять в церкви над свечкой в стеклянном синем подсвечнике.

Рода покосилась на него, но ничего не ответила. Она направилась в сторону парка и, остановившись перед тяжелой чугунной калиткой, начала открывать ее. Лерой же не оставил девочку в покое, а последовал за ней со словами:

– Если спросить меня, я скажу: вы даже не жалеете о том, что приключилось с бедным мальчуганом.

Рода, на мгновение выведенная из всегдашнего равновесия, покачала роликовыми коньками из стороны в сторону и возразила:

– С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я.

Лерой покачал головой, криво усмехнулся и пошел прочь. Рабочий день близился к завершению, и дворник приступил к механическому выполнению тех мелких дел, которые требовалось закончить перед уходом домой. Слова ребенка до сих пор отдавались эхом у него в мозгу. Он подмел двор, затем убедился, что дверь в подвал надежно заперта, и все это время бубнил себе под нос, старательно подражая голосу девочки:

– «С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я»!

Да уж, эта Рода и впрямь нечто! Ей наплевать на всех на свете, даже на свою смазливую мамашу! Малявка Рода – самая злая девчонка, какую он видел в жизни! И во многом напоминает его самого. Ей зубы не заговоришь, и ему тоже! Это уж точно – об заклад можно побиться…

Лерой жил на улице Генерала Джексона, в добрых двух милях от места работы, в некрашеном дощатом домишке, с женой Тельмой и тремя тощими плаксивыми детьми. Дом стоял на участке, находившемся чуть ниже уровня улицы, и во время дождя под его стенами разливалась лужа. Перед крыльцом Тельма разбила цветочные клумбы, окружив их бордюрчиком из воткнутых в землю пивных бутылок, но земля была слишком влажной, а большой сикомор и цветущий куст гибискуса за крыльцом слишком затеняли участок, так что ничего хорошего тут не могло вырасти.

В тот вечер перед ужином Лерой уселся с женой на крыльце, закинув ноги на шаткие перила, и сразу принялся рассказывать Тельме о гибели маленького Клода Дейгла, но та, прихлопнув москита и зевнув, отрезала:

– Не утруждай себя пересказом. Я уже слышала об этом по радио.

Затем, точно слова мужа напомнили ей кое о чем, а тишина была для нее невыносима, женщина ушла в дом и включила радио, выбрав одну из музыкальных передач, которые так любила. Когда она вернулась на крыльцо, Лерой пробурчал:

– Господи Иисусе, нельзя немного убавить громкость? Может мужчина в собственном доме отдохнуть в тишине?

– А мне нравится, – огрызнулась Тельма. – Я люблю громкую музыку.

Это была крупная бесцветная женщина с невыразительным лицом толстого младенца. Снова усевшись в кресло-качалку, она недовольно бросила:

– Прекрати плевать в петунии! Мне было непросто убедить их вырасти такими высокими. Хочется плевать – садись на ступени.

Ее супруг, ворча, направился к лестнице. Потом, запамятовав, что теперешняя его аудитория не из тех, на которые можно произвести впечатление рассуждениями о несправедливости, он буркнул:

– Давай, издевайся надо мной. Издевайся, унижай меня, как все остальные. Я привычный, могу и потерпеть. Понятное дело, я всего лишь бедный издольщик.

– Послушай, Лерой, – терпеливо проговорила Тельма, – мне небылицы не рассказывай,