Дурная кровь - Уильям Марч

ли о ее дочери намеренно, но потом одернула себя: «Я придаю слишком большее значение мелочам. Никакого умысла тут нет». Быть может, одна из мисс Ферн звонила, когда Кристин не было дома, хотя это представлялось маловероятным; или имя Роды случайно пропустили в списке. Мало ли что…

Молодая женщина решила не обращать внимания на пренебрежительное отношение к ее дочери, хотя предполагаемое высокомерие ее задело. Отвернувшись от газеты, она сказала себе, что не станет обсуждать это даже с Моникой и Эмори. Под вечер она решила пройтись по магазинам и, взяв с собой Роду, поехала в город. Для себя Кристин выбрала бледно-голубое вечернее платье, а также купила материю для Родиных школьных платьев на осень. Но и после возвращения домой, когда дочь ушла кататься на роликовых коньках по парковым тропинкам и зацементированной дорожке, огибающей пруд с кувшинками, неприятный эпизод со сбором средств по-прежнему не выходил у миссис Пенмарк из головы. Подчинившись внезапному порыву, она набрала номер школы Ферн. Ответила мисс Октавия, и Кристин сказала:

– Я прочла в газете о похоронах Клода Дейгла и о прекрасном венке из гардений от его одноклассников. Прошу прощения, видимо, когда вы звонили по поводу участия в складчине, меня не оказалось дома.

Мисс Ферн ответила не сразу. Кристин почти физически ощущала в трубке ее смущение.

– В школе достаточно много детей, – наконец едва слышно вымолвила пожилая дама. – Венок обошелся совсем не так дорого, как вообразили газетчики. Пожалуйста, не беспокойтесь. Деньги уже собраны, и цветы оплачены.

– Но мне звонили по поводу венка? – настаивала Кристин. – Если нет, полагаю, я имею право знать причину.

– Нет, милочка, не звонили, – мягким, успокаивающим тоном ответила мисс Ферн. – Мы с сестрами решили, что лучше вас не тревожить.

– Понимаю, – проговорила молодая женщина. И после паузы спросила: – Вы пропустили еще кого-нибудь из ребят или же не позвонили только мне?

– Мы с сестрами подумали, что вы предпочтете отправить цветы от себя лично, – пояснила мисс Ферн. Она смолкла, точно с величайшей тщательностью подбирала слова, после чего тоном, в котором не было ни малейшей уверенности, продолжала: – Вы ведь тут совсем недавно; вспомните, что Рода проучилась у нас всего лишь год.

– Я понимаю. Понимаю, – повторила Кристин. И тихо добавила: – Но отчего же тогда вы решили, что мы предпочтем отправить цветы от себя лично? Рода не дружила с погибшим мальчиком, а мы с мужем даже не знакомы с Дейглами.

– Не знаю, милочка. Я не сумела бы ответить на ваш вопрос, даже если бы от этого зависела моя жизнь. – И дальше мисс Ферн очень тихо, почти шепотом, словно извиняясь, произнесла: – Я должна идти. У нас гости, и мое продолжительное отсутствие покажется им странным.

Миссис Пенмарк положила трубку, нахмурив обычно безмятежный лоб. Если тут и кроется некий подтекст, которого она не улавливает, некие намеки, которые от нее ускользают, проще убедить себя, что это пустяки, не стоящие выеденного яйца. Она внушит себе, что их с Родой пропустили по недосмотру, и даже не упомянет об этом в письме мужу. В конце концов, напомнила себе молодая женщина, у Кеннета своих проблем хватает, и нечего беспокоить его всякой ерундой. Кристин села за письменный стол и написала мужу бодрое письмо, полное беспечных сплетен об их общих знакомых. Она уверяла, что очень скучает по нему, но утешается надеждой на грядущие долгие годы совместной жизни без расставаний и разлук, годы покоя и радости, и торжественно подтверждает непреложный факт своей супружеской любви. «Я выкину из головы гибель маленького Дейгла и все, что с ней связано, – пообещала себе Кристин. – Произошла ужасная трагедия, но, если судить здраво, разве она имеет ко мне непосредственное отношение?»

* * *

Неделю спустя миссис Пенмарк получила из школы Ферн письмо – учтивое, краткое и деловое. К сожалению, говорилось в нем, на предстоящий учебный год, который начнется в сентябре, все учебные места в классах заняты, вследствие чего школа не сможет предоставить место Роде. Автор послания выражала уверенность, что у мистера и миссис Пенмарк не возникнет трудностей с поиском нового учебного заведения для ребенка, еще раз изъявляла сожаление и завершала письмо искренними пожеланиями всего наилучшего, «оставаясь и проч., Бёрджесс Уизерспун Ферн».

На протяжении всего дня Кристин ходила в задумчивости; полученное письмо не шло у нее из головы. Под вечер молодая женщина показала письмо миссис Бридлав, спросив ее совета. Соседка заявила:

– Чем дольше я живу на свете и чем больше наблюдаю, тем меньше способна понимать ограниченные умишки людей, подобных девицам Ферн! – Она мотнула головой, будто снова пытаясь перекинуть через плечо невидимый камешек, и продолжала: – Правда в том, что Рода слишком обаятельна, слишком умна, слишком нестандартна для них! Она не похожа на жеманных маленьких невротичек, которые верят всему, что им внушают, и у которых никогда не бывает оригинальных мыслей. Рода живет своим умом и, добавлю, полагается только на свои решения. Это поистине цельная натура. В сравнении с ней остальные дети кажутся косными и бестолковыми. Просто беда, доложу я вам!

Миссис Бридлав закурила, и в наступившей тишине Кристин подумала: «Моника любит Роду, и меня тоже. Когда она кого-то любит, то не замечает в нем изъянов. Ее преданность безгранична. Как замечательно иметь такого друга».

Миссис Бридлав вновь подала голос:

– На вашем месте я бы отдала Роду на следующий год в государственную школу. Но если вы считаете, что там она не найдет подходящих друзей, тогда найдем для нее частного педагога. В любом случае я бы на время позабыла о школе и даже не стала бы отвечать на оскорбительное послание Бёрджесс Ферн.

Но паника в груди Кристин не улеглась: казалось, опять грозила повториться история, случившаяся в балтиморской школе. Молодая женщина успокаивала себя: «Ничего подобного. Иначе мне бы давно сообщили». Тем не менее она чувствовала, что существуют обстоятельства, ей неизвестные, и факты, имевшиеся, вероятно, в распоряжении сестер Ферн, но утаенные от нее. Посему на третий день она позвонила в школу и будничным тоном, словно дело было самое пустячное, попросила назначить ей встречу, на которой могла бы обсудить ситуацию с сестрами.

Мисс Клодия провела посетительницу в большую официальную приемную и сказала как будто с укоризной:

– Обычно в это время года мы были уже в Бенедикте, но смерть маленького Клода Дейгла омрачила нам все лето.

– Никогда больше туда не поеду, – категорично заявила Октавия. – Я разлюбила поместье.

Она дернула за шнурок звонка, и почти тотчас же горничная внесла чай и хлеб с маслом. Когда прислуга удалилась, Кристин (с чрезмерной, как ей