Дурная кровь - Уильям Марч

отошел от стены. Глаза его бегали по сторонам, а руки резали воздух отрывистыми движениями. Дворник услышал, как хлопнула дверца машины миссис Бридлав, после чего две женщины, болтая, направились к дому. Лерой спрятался за большим кустом камелии и стал наблюдать на ними сквозь листву.

А вот сногсшибательная блондиночка, эта ядреная бабенка Кристин Пенмарк, – дело другое. Он не прочь при случае затащить ее в подвал. И засадить ей как следует, само собой. Уж он и так и этак ее отымеет, вдоль и поперек. Во всех позах, какие только были в той книжонке, и еще добавит от себя. Он заставит ее молить о пощаде. А когда сделает свое дело, дамочка начнет бегать за ним, как собачонка. Будет хныкать и просить вставить ей еще разочек, вот так-то. И он иногда будет милостиво уступать, а иногда нет, смотря по настроению.

Миссис Бридлав, уже взявшаяся за ручку двери, взглянула на часы и воскликнула:

– Боже правый, уже четверть девятого!

Она поспешила наверх, чтобы вытащить брата из постели и отправить на работу. Миссис Пенмарк же, вернувшись к себе в квартиру, сварила кофе и переместилась в гостиную, где стала просматривать утреннюю газету, прихлебывая из чашечки, однако смысл прочитанного почти не доходил до нее, ибо мысли ее постоянно возвращались в прошлое.

Кристин познакомилась с будущим супругом в Нью-Йорке; ей было тогда двадцать четыре года, и она успела прийти к убеждению, что замуж никогда не выйдет. В ту пору она жила с матерью у Грамерси-парка. У мамы было больное сердце, и Кристин, насколько могла, посвятила себя ей. Девушка радовалась, что у нее есть возможность, пусть даже в столь малой степени, воздать маме за все, что та для нее сделала. Впрочем, мать, зная, что умирает, тем не менее не желала превращаться в инвалида, изводящего окружающих капризами. В результате Кристин устроилась на работу в художественную галерею, где рабочий день был не слишком длинным, а мама при необходимости могла быстро связаться с ней.

Той зимой миссис Богардус, одна из маминых старинных подруг, пригласила Кристин на званый ужин, который устраивала в честь своего племянника Кеннета Пенмарка, молодого лейтенанта флота, и девушка, чтобы угодить матери, считавшей, что дочь чересчур серьезна и слишком редко выходит в свет, согласилась. Лейтенант сразу пришелся Кристин по душе, и некоторое время, пока шумливое оживление других гостей не положило конец их уединению, молодые люди сидели вдвоем у камина, обсуждая художников парижской школы. Кристин ушла рано, полагая, что не произвела на собеседника впечатления, однако назавтра тот явился в галерею и заявил: «Я хотел бы взглянуть на рисунок Модильяни, который вы так восторженно описывали вчера». Она показала ему рисунок, и Кеннет сказал: «Я подумываю приобрести его и подарить девушке, на которой собираюсь жениться. Как по-вашему, он ей понравится?» Кристин выразила уверенность, что рисунок понравится, если же нет, хоть это и маловероятно, она советует лейтенанту больше не тратить время на столь толстокожее создание. Молодой человек купил рисунок и унес его с собой.

В тот вечер перед ужином он позвонил Кристин домой. Сказал, что посвятит весь вечер тетушке Кларе и семейным воспоминаниям, а потому не сможет повидаться с мисс Браво, как надеялся; однако в одиннадцать позвонил снова: сообщил, что наконец-то спровадил тетушку спать, а значит, остаток вечера в их полном распоряжении. И предложил пойти куда-нибудь потанцевать. Домой после танцев Кристин вернулась усталая и довольная, точно зная, что Кеннет Пенмарк – единственный в мире мужчина, который создан для нее. На следующий день было воскресенье, и, когда лейтенант позвонил опять, она пригласила его на чай, чтобы познакомить с матерью; потом они отправились не куда-нибудь, а в Музей естественной истории.

В понедельник Кеннет прислал ее матери розы, а ей самой – орхидею.

Во вторник его увольнительная заканчивалась, и утром он зашел в галерею попрощаться с Кристин. Он подарил ей рисунок Модильяни со словами: «Надеюсь, ты поняла намек, моя милая!» А потом прямо на глазах у всех обнял ее, поцеловал, повернулся и спокойно вышел за дверь. Той же зимой мама умерла. Весной лейтенант Пенмарк приехал повидаться с Кристин, и они поженились. Молодая женщина считала свой брак в высшей степени удачным. Если бы не Кеннет, она бы вообще не вышла замуж.

Миссис Пенмарк отложила газету и занялась уборкой. Она очень скучала по мужу и, даже смирившись с его вынужденными отлучками, привыкнуть к ним так и не сумела. Стоя теперь посреди гостиной, Кристин думала о том, что всю жизнь кого-то ждала: сначала отца, а теперь мужа.

На сей раз, поскольку командировка предполагалась длительная, супруги рассматривали возможность поехать вместе, однако с сожалением отказались от этой идеи. Они внушали друг другу, что причина лишь в дополнительных расходах, что деньги можно потратить с большей пользой – на дом, строительство которого планировалось в дальнейшем. Истинная же подоплека лежала глубже и была связана с их дочерью. Кристин и Кеннет понимали, что не смогут взять ребенка с собой, а оставлять его на попечение постороннего человека, даже столь снисходительного и ласкового, как миссис Бридлав, считали немыслимым.

В этой девочке всегда было нечто чудно́е, но родители не обращали внимания на ее странности и надеялись, что со временем Рода станет больше похожа на других детей. Увы, надежды их так и не оправдались. Когда дочери исполнилось шесть лет – они тогда жили в Балтиморе, – ее отдали в разрекламированную прогрессивную школу, однако спустя год директриса попросила, чтобы Пенмарки забрали Роду из учебного заведения. Кристин потребовала объяснений, и директриса, не сводя глаз с брошки в виде морского конька из золота и серебра на лацкане бледно-серого пальто посетительницы, резко, будто разом потеряла и такт, и терпение, сообщила, что Рода черствый, эгоистичный и трудный ребенок, который живет исключительно по собственным правилам, не считаясь с окружающими. Очень быстро выяснилось, что Рода – беззастенчивая и весьма искусная лгунья. В некоторых отношениях она была куда взрослее обычных детей, в других же казалась едва ли не отстающей в развитии. Но психологические особенности мало повлияли на решение школы: истинная причина исключения девочки состояла в том, что Рода оказалась банальной, пусть и вполне опытной маленькой воровкой.

Миссис Пенмарк прикрыла глаза, а затем тихо спросила директрису:

– Вам не приходило в голову, что вы можете ошибаться, что ваш приговор не обязательно справедлив?

Директриса призналась, что мысль об ошибке ее действительно посещала, и не раз. Та же мысль беспокоит ее и сейчас, но отнюдь не в отношении воровства, поскольку оное сомнению не подлежит: Роде