Современный зарубежный детектив-20. Компиляция. Книги 1-21 - Андреас Грубер

он провалялся на койке, не сомкнув глаз. Не только из-за жесткого матраса в каюте Иржи или своего искривленного позвоночника, но и из-за качки лодки и рыб, которые, как он слышал через корпус судна, глодали борт. Он понял, что стареет. Раньше бы его это не беспокоило. К тому же сложенные на камбузе картонные коробки провоняли дымом и остывшим пеплом, и этот смрад сквозь щели просачивался в его каюту, пропитав постельное белье. Какая безумная идея – отказаться от гостиничного номера.

Плечо у него болело, но, поскольку хирургические нити в любом случае рассасывающиеся, на повторный прием в больницу он до возвращения в Вену не пойдет. Побрившись, приняв теплый душ и перевязав швы, он снова почувствовал себя в относительно хорошей форме.

Когда он включил радио, проснулась и Ивона. В отличие от него она была типичной совой и по-настоящему оживилась только к завтраку на камбузе. Помыв и убрав посуду, они отправились в Национальную галерею.

На Градчанском холме, скалистом массиве высотой около семидесяти метров у излучины Влтавы, над центром города возвышался Пражский Град. Даже без туристического путеводителя и, несмотря на медленно рассеивающийся туман, Хогарт понимал, что каждое столетие оставило в замке свой след, сделав его тем, что он есть сегодня: средоточием самых разных культурных эпох. Во время подъема Ивона воспользовалась мобильным телефоном, который ей дал Иржи, чтобы сделать несколько звонков в полицию и страховую компанию, поскольку ситуация с ущербом от пожара была далека от разрешения.

К десяти часам они, тяжело дыша, добрели до Пражского Града. По обе стороны от входа высились и постепенно, по мере того как они подходили, выступали из тумана две почерневшие от дождя мраморные статуи. За ними простирались замковые дворы, где располагались резиденция чешского президента, несколько дворцов, базилик и часовен с выставочными залами, соединенные узкими переулками. В центре самого большого двора из туманной полосы поднимался шпиль внушительного собора Святого Вита. Покрывавший леса грязный брезент, развеваясь на ветру, открывал лишь фрагмент большой мозаики на фасаде. Скорее всего, из-за промозглой погоды перед воротами боковых нефов собралась лишь горстка туристов. Более того, на каждой дверной ручке висела одна и та же табличка на нескольких языках: «Закрыто на реконструкцию». Хогарта это вполне устраивало. Они бы все равно измучились, пытаясь в этом лабиринте из живых изгородей и гравийных дорожек найти правое крыло Национальной галереи.

На вращающемся стенде они купили брошюру, в которой сообщалось, что в Штернберкском дворце выставлено около семидесяти картин Гойи, Рембрандта и Рубенса. Именно туда они и решили отправиться. Походив кругами, наконец, нашли Градчанскую площадь, на которой стоял дворец – внушительное здание с высокими окнами и богато украшенным фасадом. Ивона обменялась парой слов с женщиной в билетной кассе, после чего им разрешили пройти бесплатно.

Как и в любом старом музейном здании, здесь пахло известью и паркетом. От обилия тяжелых и пыльных многовековых картин Хогарту становилось дурно. Он с детства не любил музеи и обычно прогуливал школьные экскурсии, предпочитая утренние сеансы в кинотеатре.

Он прошел через вестибюль к парадной лестнице, рядом с которой висела картина Октавиана «Мученичество святого Себастьяна». В тело чернокудрого обнаженного юноши, облаченного в набедренную повязку, впивались бесчисленные стрелы. И все же он милостиво улыбался, будто прекрасно зная, что его судьба – служить высшей цели. Ограждение не давало Хогарту прикоснуться к картине. Потемневший, испещренный многочисленными трещинами слой масляной краски, покрывающий площадь два на три метра, представлял ценность лишь потому, что его мастихином на дерево Октавиан нанес почти четыреста лет назад. Хогарт не был знатоком искусства, но эта картина, как и портреты двенадцати апостолов, произвела на него неизгладимое впечатление. Каким-то образом Октавиану удавалось писать живых, ярких и объемных персонажей. Рядом с портретом висело объявление администрации музея, сообщающее, что выставка, посвященная 365-летию со дня смерти Октавиана, отложена на неопределенный срок.

Хогарт огляделся в поисках одного из смотрителей, следящих за тем, чтобы посетители не подходили к картинам слишком близко. Его взгляд упал на мужчину лет шестидесяти. На табличке с именем на его груди значилось Ян Прикопа. Густые, напоминающие моржовые усы он отрастил, видимо, для того, чтобы скрыть большое родимое пятно, проглядывавшее сквозь волосы рядом с ноздрей. Хогарт предположил, что Прикопе недалеко до пенсии. Однако с небритым подбородком, в фуражке и поношенной синей униформе выглядел он так, будто уже давно на нее вышел. На такой работе никто не пахал до изнеможения.

Ивона объяснила смотрителю, что их интересует, и после того, как Хогарт сунул ему в карман две тысячи крон, Прикопа повел их на второй этаж. Ограда и желтая пластиковая лента перекрывали доступ к отдаленному пустому боковому крылу. Судя по металлическим лесам и расставленным на брезенте ведрам с краской, скоро должен был начаться ремонт.

Прикопа первым перешагнул ленту. За ним последовали Хогарт и Ивона. За поворотом штукатурка на стенах была почти полностью черной, лепнина обуглена, как и деревянные потолочные панели, а обгоревший наборного паркета пол все еще устилали осколки лампочек из люстры. Поскольку на месте разбитого оконного стекла была натянута пленка, гулял прохладный ветерок. При-копа объяснил им, что пожар, несмотря на запрет на курение, скорее всего, возник от окурка, поджегшего приставной столик с брошюрами.

К тому времени последние посетители галерею уже покинули, поэтому никто не заметил, как огонь распространился буквально за считаные минуты. Хогарт понимал не все слова, но недостающее смог домыслить по жестам Прикопы. Невольно он уставился на потолок, где огнем была уничтожена камера видеонаблюдения, но пожарной сигнализации не было. Только две дырки с обугленными дюбелями указывали на то, что сигнализацию кто-то снял. Очевидно, произошло это еще до пожара, поскольку следов расплавленного пластика не наблюдалось, а круглая область на потолке почернела так же, как и весь остальной потолок. В пожарах Хогарт разбирался настолько же мало, насколько и в картинах, но это явно походило на плохо спланированный поджог.

Хогарт продолжил путь по галерее. Глубокие черные прямоугольники на стене выдавали очертания сгоревших картин. Следы деревянных рам были буквально выжжены в каменной кладке и оставались видны до сих пор, поскольку штукатуры с тачками раствора тут еще не появлялись. Таких пятен Хогарт насчитал ровно тринадцать. Но что-то не сходилось. Александра Шеллинг поняла, в чем дело. Хогарт тоже это почувствовал. Он поспешно вытащил из кармана пальто проспект выставки Октавиана. Глядя на представленные в ней картины, он вспомнил слова Кольшмида: «Не для того, чтобы вас разочаровать: размеры картин составляют примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то