Шпилька. Дело Апреля - Гала Артанже

– Да, Василий Иванович, дети – это счастье! – голос Софьи дрогнул. – Но не всем оно дано. Врачи руками разводили… Я и в церкви свечки ставила, хотя атеисткой была… Не поверите, но я даже к бабкам ходила, думала, может, порча какая… Но всё без толку! Как отрезало! – Софья покачала головой, словно поддакнула своим мыслям.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви ивы, играли на её лице, то подчёркивая, то скрывая морщинки, как будто пытались стереть следы прожитых лет.

– А потом я поняла, что это просто судьба такая, – продолжила она, всматриваясь вдаль, где небо сливалось с водой. – Кому‑то всё даётся легко, а кому‑то приходится бороться за каждый глоток счастья. Вот и я всю жизнь боролась… Возможно, я чем‑то прогневила бога, не знаю.

Арсеньев бережно взял Софьину руку. Его пальцы были тёплыми и сухими, с шершавыми мозолями от многолетней работы кистью.

– Не вините себя, Софья Васильевна, – сказал он мягко. – Всё, что ни делается, всё к лучшему. Может быть, вам просто не суждено было стать матерью, а бог уберёг вас от того, что случилось с моей Тамарочкой…

– Может быть, – кивнула Софья, благодарно сжимая его руку. – Но всё равно обидно. Ведь ребёнок – это не только плод любви, это ещё и продолжение жизни. А у меня этого продолжения не будет.

Она помолчала немного, глядя на мерцающую водную гладь, а потом добавила:

– Говорят, бесплодием бог наказывает…

Арсеньев грустно улыбнулся.

– Но вы же атеистка, Софья Васильевна! – возразил он мягко. – Всё гораздо проще – физиология. Да и за что вас наказывать?!

– Ах, Василий Иванович! – Софья горько усмехнулась, и мелкие морщинки‑лучики разбежались вокруг её глаз. – Если порыться в душе каждого, то найдётся за что. И я не исключение. Далеко не исключение. Да и не атеистка я уже давно… наведываюсь в церковь и свечки ставлю. А дети всё‑таки – это дар божий.

Ветер усилился, и ива над их головами зашумела сильнее, соглашаясь с последними словами Софьи. Чайки над водой закричали пронзительнее, нарушая внезапно возникшую тишину между парой людей, стоящих на берегу и погружённых каждый в свои мысли.

– Некоторые, наоборот, избавляются от этого дара, – Василий Иванович тяжело вздохнул, – Вот, например, моя дочь…

Софья насторожилась, как гончая, почуявшая след. Её внутренний детектив сделал стойку, а взгляд, обращённый на художника, стал проницательным.

– Она… – продолжил Арсеньев, помолчав немного, – она в молодости наделала много ошибок. Ну… вы уже знаете… Травка, пьянки… – его голос звучал так, будто каждое слово тяжело выдавливалось из тюбика с засохшей краской. – В общем, жизнь у неё не сложилась. А потом она забеременела. Неизвестно от кого. Ей тогда был двадцать один год.

Софья превратилась в слух, впитывая каждое слово. Мозг работал со скоростью нейросети, выстраивая пазл из полученной информации.

– И что же она сделала? – наконец спросила Софья, когда Василий Иванович на миг замер на краю невысказанного.

– Сначала захотела избавиться от плода, – слова Арсеньева тяжело падали в зависшую тишину, – но время было упущено, и ей отказали в прерывании беременности, и она смирилась… А бабушка и дедушка с энтузиазмом начали закупать приданое для малыша. – Василий Иванович снова вздохнул. – А потом, когда беременность достигла семи месяцев, она вдруг вбила себе в голову, что тоже умрёт при родах, как её мать. И решилась на…

– На что? – Софья ощутила, как её опять охватывает холод, будто она только что нырнула в прорубь в крещенский мороз.

В этот момент птицы резко вспорхнули с воды, обостряя драматизм момента.

– Тогда ей кто‑то подсказал про искусственные роды, – продолжил Арсеньев голосом, от которого у Софьи мурашки поползли по спине. – Нашла какую‑то бабку‑повитуху и уговорила её вызвать схватки. Бабка напоила её травами, потом проткнула что‑то там внутри, – ответил Арсеньев, морщась, как от зубной боли. – И через некоторое время, когда Рита была уже дома, начались мучительные боли. Её доставили в роддом. Родилась недоношенная девочка.

В воздухе повисла плотная тишина.

– И что стало с ребёнком? – Софья почувствовала, как сжимается её сердце.

– Бедняжка выжила, – ответил Арсеньев тоном, каким обычно объявляют о чуде. – Но Маргарита сбежала из роддома на второй день, бросив крошку, всё равно что ненужную вещь.

– Ужас какой! – ахнула Софья и почувствовала, как онемели подушечки пальцев. – Неужели возможно так поступить со своим ребёнком?!

– Да, ужас, – с болью в голосе произнёс он, словно старая рана вновь начала кровоточить. – Она всегда была эгоисткой. Для меня этот кощунский поступок стал второй причиной вычеркнуть её из своей жизни, как неудачный эскиз.

Потрясённая услышанным, Софья смотрела на Арсеньева, не в силах заговорить.

Наконец, она собралась с духом.

– Василий Иванович, а вы не знаете, какая судьба постигла новорождённую и ту бабку‑повитуху с наклонностями средневекового палача?

– Понятия не имею! Да и знать не хочу, – твёрдо отрезал он.

Он вновь взялся за кисть, закрыв этим тему. Но затем, не в силах удержать последний кусочек пазла, добавил:

– Бабушке с дедушкой Маргарита заявила, что ребёнок родился мёртвым. И лишь спустя какое‑то время стало известно, что девочку удочерили из дома малютки, куда её перевели из роддома.

«Отправили как посылку без обратного адреса… » – прищурилась Софья, заметив стальные нотки в голосе Арсеньева.

Он явно не был расположен продолжать воспоминания и всем своим видом демонстрировал, что захлопнул дверь и повесил табличку «Вход воспрещён». Придётся изменить тактику, чтобы разрядить атмосферу, застывшую вдруг, как желе в холодильнике.

– Простите, Василий Иванович, – промурлыкала она голосом, способным растопить льдины мужского сердца. – Давайте и правда насладимся текущим моментом. Кстати, не хотите ли отведать моего фирменного пирога с яблоками? Уверяю вас, он достоин кисти любого живописца натюрмортов и вызвал бы зависть у самого Поля Сезанна.

Арсеньев улыбнулся, и напряжение растаяло, подобно утренним облакам над водой.

Софья разложила на пледе настоящее пиршество: румяный яблочный пирог с корочкой цвета закатного неба, варенье из лепестков роз, благоухающее необычным цветом, бутерброды с сыром и зеленью, уложенные горкой с точностью пирамилы Хеопса. Аромат свежей выпечки смешивался с запахом весенней травы и речной свежести, создавая симфонию для обоняния.

– Василий Иванович, прошу к столу, – с чарующей улыбкой пригласила она. – Пора подкрепиться, а то ваша муза может упасть в обморок от голода.

Художник отложил кисть и с любопытством прирождённого исследователя присел к импровизированному «столику».

Он откусил кусочек пирога, прикрыл глаза и в упоении не смог сдержать слов восхищения:

– Софья Васильевна, да вы не только красивая женщина, но и настоящий кулинар‑волшебник! Это просто божественно! Такой нежный ваш пирог! С идеальным