Дух Офуми - Окамото Кидо

вышел на улицу. Небо сделалось совсем угрюмым. Он уже подумывал вернуться и попросить в долг зонт, но решил не возиться и зашагал дальше. И тут вновь приметил у берега тех самых двух женщин. Они безмолвно поклонились и разошлись с ним. Когда Хансити миновал уже почти всю деревню, дождь наконец хлынул в полную силу. Он накинул на голову полотенце и прибавил шагу. Тут у самой дороги ему подвернулась крошечная, убогая харчевня; решив переждать ненастье, он нырнул под занавеску. Навстречу вышла хозяйка лет сорока, вытирая мокрые ладони полотенцем, грязным, точно половая тряпка.

– Милости просим. Что прикажете?

– Ну… что у вас найдется?

Окинув взглядом скудную обстановку, Хансити понял, что на изыски рассчитывать не приходится, и, чтобы не привередничать, заказал простую лапшу с нори – ханамаки. Из глубины строения вышел хозяин, мужчина лет пятидесяти, и, бормоча приветствия, направился к котлу. Прислонившись спиной к закопченной стене, Хансити молча курил. Снаружи ливень разошелся не на шутку; по пустынной дороге изредка проносились случайные путники, спасаясь от воды. И тут в харчевню, гонимый дождем, вбежал еще один человек.

– Ну и поливает! Не думал, что так затянет!

С его широкой соломенной шляпы ручьями стекала вода. Путник был одет в удобное дорожное платье, с нарукавниками и поножами, а в руках держал длинный составной бамбуковый шест. Увидев на шесте налепленные комья птичьего клея, Хансити сразу узнал в нем ловца мелких птиц. Судя по всему, тот бывал здесь часто и был в добрых отношениях с хозяевами – они обменялись несколькими простыми фразами. Лавчонка была тесной, и ловец присел прямо напротив Хансити, снял мокрую шляпу и почтительно склонил голову.

– Ненастье-то какое, – промолвил он.

– Ваша правда, – отозвался Хансити, ответив на поклон. – Вам, должно быть, совсем непросто в такую погоду.

– Еще бы. Клей-то намокает, – вздохнул птичник, поправляя клетку у себя на поясе.

– Вы из Сэндаги будете? Или из Дзосигая?

– Из Сэндаги.

У дома Токугава было два соколиных двора – в Сэндаги и Дзосигая. Ловцы птиц, состоявшие там на службе в качестве добытчиков корма, каждый день прочесывали город и предместья, отлавливая воробьев для соколов. Хансити, разыскивавший пропавшую птицу, увидел в этой встрече не простую случайность, а знак судьбы. Но, разумеется, старик еще мог ничего не знать о беде. Сболтнуть лишнее было опасно, и Хансити некоторое время колебался. Ловцу на вид было за пятьдесят; высокий, смуглый и крепкий, он казался человеком жилистым и привыкшим к невзгодам.

Старик заказал чашку горячей лапши и принялся за еду. Хансити тоже пододвинул к себе поднос и, превозмогая себя, стал есть соба с серыми, тонкими листами нори, напоминавшими дешевую асакусскую бумагу. Заметив, с каким трудом гость одолевает стряпню, старик негромко рассмеялся:

– Такая лапша, пожалуй, эдокковцу не по вкусу. Мы-то люди служивые, по долгу службы и сюда забредаем, вот и привыкли к простоте. А когда с утра набегаешься да проголодаешься, то и это кажется угощением. Ха-ха-ха!

– Верно говорите. Нам, жителям Эдо, негоже быть слишком уж разборчивыми.

С этого и завязалась беседа. Дождь не утихал, и оба, точно старые товарищи по несчастью, курили и болтали о пустяках. Затем Хансити, словно невзначай, поинтересовался:

– Вы говорите, что из Сэндаги. А есть ли у вас в округе господин по фамилии Мицуи?

– Как не быть, – ответил старик. – И Ядзаэмон-сама, и Кинносукэ-сама – оба служат исправно. Вы с ними знакомы?

– С Кинносукэ-сама мне довелось однажды видеться. Он еще совсем молод, и нрав у него тихий…

– Да, человек он смирный, – кивнул старик. – О нем в нашем кругу хорошо отзываются. Глядишь, со временем и до высокой должности дорастет.

Было ясно, что старик и не подозревает о том, что Кинносукэ уже накликал на себя беду, грозящую смертью. Разговор продолжался, и Хансити мало-помалу понял, что тот относится к молодому сокольничему с искренним расположением, говоря о его будущем почти с отеческой нежностью. Обычно сокольничие и ловцы птиц, хотя и были связаны службой, ладили между собой не слишком гладко, так что услышать такую похвалу было в диковинку. Раз этот человек так радеет за Кинносукэ, значит, между ними есть некая особая связь. И Хансити решился сделать старика своим союзником.

– А вы сегодня рано покинули Сэндаги? – спросил он.

– Часов в шесть с половиной, – отозвался тот.

– Стало быть, вы еще ничего не слыхали о господине Мицуи? – вполголоса проговорил Хансити.

– А что с ним?

– Это должно остаться только между нами… Господин Мицуи сегодня утром упустил сокола.

Лицо старика вмиг переменилось, краска сбежала с его щек.

– Где же он его упустил?

– В Синагаве, в одном заведении. В «Маруе», на втором этаже…

– В «Маруе»?.. – повторил ловец и нахмурился еще сильнее.

Когда Хансити изложил все обстоятельства, старик тяжело, со стоном вздохнул. Он опустил голову, словно вмиг лишился всех сил, и долго хранил молчание. Вид у него был до того сокрушенный, что Хансити невольно удивился. Это было не простое сочувствие; сыщик заподозрил, что между этим человеком и молодым самураем таится некая тайна.

В эту минуту через заднюю дверь в харчевню вошла молодая женщина и подошла к котлу, чтобы высушить намокшие рукава и подол. Хансити взглянул на неё и узнал одну из тех женщин, что стирали дайконы у реки. Видимо, она вернулась сюда – под кров этого дома. На вид ей было около двадцати лет: белолицая, статная, с открытым и добрым лицом. Она встретилась с Хансити взглядом и молча поклонилась.

– Часто же мы сегодня видимся, – усмехнулся Хансити. – Ты, стало быть, дочь хозяев?

– Да, – впервые заговорила она. – А… дом старосты вы отыскали?

– Отыскал, отыскал. Благодарю.

Старик-ловец, услышав голоса, поднял голову и посмотрел на девушку. Она тоже безмолвно склонилась перед ним. Но едва их взгляды встретились, как выражение её лица резко переменилось; эта мгновенная перемена не укрылась от проницательного взора Хансити. Ловец вновь опустил голову, а девушка продолжала смотреть на него – пристально, испытующе и сурово.

III

Девица следила за стариком с каким-то затаенным умыслом. Тот сидел неподвижно, уставившись в землю. Хансити не мог сразу разгадать, какие путы связывают этих двоих, но видел ясно: старик изнывал от душевной муки так явно, что оставаться сторонним наблюдателем было невозможно. Решив приободрить его, сыщик произнес вполголоса:

– Послушайте. Пустыми раздумьями беде не поможешь. Я – Хансити из квартала Микава-тё, что в Канде. По тайному слову господина из Хаттёбори я веду этот розыск. Вижу, вы с господином Мицуи люди не чужие. Сокольничий и ловец – птицы одного полета, считай, товарищи.