Дух Офуми - Окамото Кидо

– Теперь всё ясно, – произнес Хансити. – Ну, Тацудзо, веди меня к Тобэю. А ты, О-Суги, ступай домой и сиди тише воды, ниже травы.

Тацудзо уже направился к двери, когда Хансити вдруг окликнул старика:

– Погодите. Есть у меня одна задумка. Не смоете ли вы клей с перьев у воробьев?

– Сейчас сделаю.

Старик, воспрянувший духом, смыл липкий клей, и птички снова стали легкими.

– Теперь полетят? – переспросил Хансити.

– Непременно.

– Вот и славно. Идемте.

Все трое отправились к дому Тобэя – добротному подворью с солидными воротами. Хансити вошел во двор и потребовал вызвать хозяина.

– Есть к тебе дело. Открывай все кладовые одну за другой!

Тобэй, испуганный до беспамятства, не посмел перечить. Под страхом казни он отпер все пять амбаров.

– Обыскивать их долго. Ну, почтенный, теперь ваша очередь, – кивнул Хансити старику.

Тот выступил вперед и стал по одному забрасывать воробьев в распахнутые двери. В первых трех амбарах царила тишина. В четвертом же, едва воробьи влетели внутрь, послышался резкий, яростный хлопот крыльев. Хансити и старик переглянулись и бросились в полумрак. В углу сверкнули острые соколиные глаза. Птица тревожно била крыльями, следя за добычей, но путы не давали ей броситься в атаку. Старик осторожно подошел, распутал ремешок – и сокол взмыл вверх, мгновенно схватив одного из воробьев.

Так сокол вернулся на кулак птицелова. Птицу звали Юки-но-Яма («Снежная Гора»), и она считалась бесценной.

Хансити понимал: если это дело выйдет наружу, головы полетят у всех – и у Тобэя, и у Тацудзо, и у Ёсими. Даже молодого Кинносукэ принудили бы к сэппуку. Подумав о том, что из-за одной птицы четыре человека могут погибнуть, он решил похоронить тайну здесь.

– Счастливцы вы, черти, – сказал он Тобэю и Тацудзо. – Смотрите: ни единого слова никому. Просочится хоть слух – головы у вас полетят.

Оба пали ниц. Старик-птицелов тоже, со слезами на глазах, кланялся Хансити. Два дня спустя он явился к сыщику в Канду с благодарностями.

– Да полно вам, – ответил Хансити. – Я лишь исполнял долг. Но скажите мне: отчего вы так горячо пеклись о господине Мицуи? Сердце-то у вас за него не по-службе болело.

– Раз вы спрашиваете, скажу, – отозвался старик. – У меня есть дочь, ей нынче восемнадцать исполнилось…

– Ах, вот оно что! – расхохотался Хансити. – Так и передайте господину Мицуи: нечего ему по Синагавам околачиваться, когда дома такая девушка о нем сохнет!

Цу-но-куния

津の国屋

I

Стоял тихий осенний вечер. Где-то неподалеку слышались мерные удары барабана, под которые тянули молитвенное даймоку. Как ни привычен был этот звук, всё же, если вслушаться в него в сумерках, он нагоняет особенную, щемящую тоску.

– Верно, именно в такой вечер семеро чудаков и затеяли когда-то свой пир из ста рассказов о привидениях, – заметил я.

– Пожалуй, что так, – с улыбкой отозвался старик Хансити. – Конечно, та история – лишь выдумка, но прежде в Эдо и впрямь любили такие вечера, когда страшилки рассказывали до самой зари. В те годы призраки были в большой моде: и в театре, и в книжках с картинками – куда ни глянь, всюду являлись тени.

– В вашем ремесле, должно быть, тоже накопилось немало подобных историй?

– Хватало, чего уж там. Да только в наших делах настоящей жути, по правде сказать, маловато: под конец всё чаще вскрывается подоплека, и тайна оказывается совсем не тем, чем грезилась впотьмах, – ответил старик. – Я, кажется, еще не рассказывал вам про «Цу-но-кунию»?

– Нет. Это тоже страшное дело?

– Страшное, – серьезно кивнул Хансити. – И к тому же случилось оно здесь, в самом Акасака. Только я не вел его с самого начала. Работал там молодой малый, Дзёнкити из Кирибаты, а я лишь, по старой памяти, немного подсобил ему из-за кулис: когда-то я водил дружбу с его отцом. Так что, может статься, я и упущу какие-то мелочи. История эта запутанная; если услышать её наспех, она покажется небылицей. Но всё это – чистейшая правда, подлинное происшествие. И хотя «давно» – это всего каких-нибудь тридцать-сорок лет назад, мир тогда был совсем иной, и порой случались вещи, какие нынешнему человеку и в голову не придут.

В середине шестого месяца четвертого года Кока, под вечер, наставница по пению токивадзу по имени Модзихару, жившая в Акасака, возвращалась из храма в Хориноути. До святыни она дошла пешком, и теперь, волоча усталые ноги, добралась лишь до главных ворот в Ёцуя. Из Акасака в Хориноути вели и более короткие тропы, но женщина была одна и потому предпочла людную улицу; к тому же в полуденный зной она немного передохнула в одной лавке, торгующей сигараки. Так что в город она вошла лишь около половины шестого часа вечера – по нынешнему времени это начало восьмого. И хотя летние дни длинны, кругом уже совсем стемнело.

Смахивая с влажного воротника пот, перемешанный с дорожной пылью, Модзихару торопливо шла по улице Ёцуя и время от времени опасливо оглядывалась на девушку лет шестнадцати, которая всю дорогу следовала за ней по пятам.

– Послушай, милая, а ты куда путь держишь?

Эта девчонка с самого начала то оказывалась позади Модзихару, то забегала вперед, но, так или иначе, не отставала ни на шаг, точно приклеенная тень. В полумраке трудно было её разглядеть, но при свете уличной лавки Модзихару заприметила, что это худенькая, бледная особа с прической симада, в светлом хлопчатом кимоно с узором из гвоздик.

В самой встрече не было ничего особенного. Но девушка держалась совсем близко, словно была спутницей наставницы, и почти терлась рядом плечом. Сперва Модзихару не придала этому значения: молодая девчонка, верно, боится идти одна в сумерках и потому пристроилась к взрослому человеку. Но та липла с такой назойливостью, что под конец это стало неприятно. А потом и вовсе сделалось жутко.

И всё же перед ней была хрупкая девушка. Вряд ли воровка или грабительница. Самой Модзихару исполнилось двадцать шесть; она была женщиной рослой и крепкой. Даже если бы девица задумала пакость, справиться с ней не составило бы труда. Потому Модзихару и не чувствовала настоящего страха. Но одно дело – не бояться, а другое – терпеть, когда кто-то идет за тобой след в след. Это не давало покоя. Мало-помалу Модзихару начала смекать, что дело здесь вовсе не в карманщице, а в чем-то ином – не в обычном человеке, а в нечистой силе. Не смерть ли это крадется за ней, не лисица ли или барсук в людском обличье? От этой мысли по спине пробежал холод. Модзихару уже не могла