Дух Офуми - Окамото Кидо

Так она миновала заставу у ворот и, сообразив, что вошла в жилые кварталы Эдо, немного воспрянула духом. Хотя уже зажглись вечерние огни, улицы жили своей жизнью, из домов доносились голоса. Только тут она решилась заговорить со странной попутчицей. Девушка ответила ей тихим, чуть робким голосом:

– Да… в Акасака иду…

– А куда именно?

– В Ура-Тэмматё…

Модзихару снова вздрогнула. Казалось бы, радоваться надо: попутчица идет в те же края. Но при таких обстоятельствах радости не было. Наставница лишь сильнее насторожилась: откуда девчонка знает, куда она сама направляется? Оглянувшись, Модзихару спросила:

– А в какой именно дом ты идешь?

– В винную лавку Цу-но-куния…

– А сама ты откуда?

– Со стороны Хатиодзи…

Модзихару промолчала, но на сердце стало еще тревожнее. Даже из Хатиодзи до Эдо в те времена путь был неблизкий – целое путешествие. А между тем по девушке вовсе не было видно, что она в дороге: ни шляпы, ни узелка с вещами, ни даже соломенных сандалий на ногах. Подол кимоно она не подоткнула, как делают путники, а обута была в простенькие дзори. Девчонка в таком виде идет из Хатиодзи в Эдо – это никак не укладывалось в голове. Но раз уж разговор завязался, просто так броситься прочь было неловко, да и та явно не отстала бы. Пришлось Модзихару продолжать путь, беседуя с подозрительной спутницей.

– В Цу-но-кунии у тебя есть знакомые?

– Да. Человек, которого я должна увидеть.

– Как его зовут?

– Девушку по имени О-Юки…

О-Юки была любимой дочерью хозяев Цу-но-кунии и брала у Модзихару уроки пения. Услышав это имя, наставница почувствовала настоящий страх. О-Юки исполнилось семнадцать, и она славилась красотой по всей округе. Лавка их была зажиточной, а хозяева ценили искусство, так что для Модзихару такая ученица была гордостью. Теперь же наставнице почудилось, что над девушкой нависла беда. Она принялась расспрашивать уже всерьез:

– Ты давно знаешь О-Юки?

– Нет, – едва слышно прошептала та.

– Ни разу с ней не виделась?

– Ни разу. Но с её старшей сестрой встречалась…

От этих слов Модзихару окончательно похолодела. Старшая сестра О-Юки, О-Киё, умерла десять лет назад, сгорев от какой-то внезапной болезни. Как могла эта девчонка знать покойную?

– Значит, О-Киё была тебе подругой?

Девушка промолчала.

– А как тебя зовут?

Но та лишь опустила голову и не проронила ни слова.

Пока шел этот разговор, совсем стемнело. В лавках вспыхнули огни, на летних помостах зазвенел смех. Но Модзихару не покидало чувство, будто ей в затылок кто-то смотрит, и подозрение ничуть не рассеивалось. Она украдкой покосилась на спутницу и увидела, что прическа у той растрепалась как-то жалко, а пряди дрожат на бледных щеках. Модзихару тотчас вспомнила привидений с театральных афиш – и ей стало невмоготу. Пусть кругом город и люди, идти рядом с такой особой было выше её сил.

Когда главная улица закончилась, нужно было пройти вдоль темного, безлюдного рва. Охваченная ужасом, Модзихару свернула к берегу. Девушка, не поднимая головы, последовала за ней. Они миновали усадьбу наместника Садо и почти дошли до Ай-но-баба, когда фигура спутницы вдруг бесследно растворилась в темноте.

Модзихару в ужасе огляделась – никого. Она окликнула её – тишина. По телу пошли мурашки. Идти дальше она не могла; почти бегом, едва не падая от страха, она метнулась обратно, к светлым улицам.

– Эй, наставница! Что с вами стряслось?

Оглянувшись, она увидела плотника Канкити, своего соседа.

– А, мастер!..

– Что случилось? На вас лица нет. Неужто кто-то приставал?

– Нет… не то чтобы… – задыхаясь, вымолвила Модзихару. – Вы ведь в наш квартал идете?

– Конечно. Засиделся у приятеля за игрой, вот и припозднился. А вы куда?

– И я домой. Ради всего святого, проводите меня!

Канкити было около пятидесяти; человек он был надежный, крепкий – в такой час лучшего спутника не найти. Модзихару почувствовала облегчение. Но и теперь, проходя мимо ристалища, она съеживалась, будто за шиворот ей плеснули ледяной воды. Канкити смекнул, что дело неладно, и принялся расспрашивать. Тогда Модзихару шепотом рассказала ему всё.

– Мне с самого начала было не по себе, – призналась она. – Вроде бы и ничего особенного, а муторно и страшно… А потом она вдруг взяла да исчезла посреди дороги. Я и сама не помню, как назад бежала. Тут вы навстречу – я и ожила…

– И впрямь странно, – серьезно отозвался Канкити. – Говорите, лет шестнадцати? И прическа симада?

– Да. Я плохо разглядела, но лицо бледное… и вроде собой недурна.

– С чего бы ей идти в Цу-но-кунию?

– Сказала – к О-Юки. Мол, саму её не видела, а вот с покойной сестрой встречалась…

– Гм-м… Плохо дело, – тяжело вздохнул плотник. – Значит, опять явилась…

Модзихару вскрикнула и вцепилась ему в руку.

– Что вы такое говорите, мастер?.. Вы её знаете?

– Жалко О-Юки. Видно, недолго ей осталось…

Тут у Модзихару и слова отнялись. Так и шла она, вцепившись в руку Канкити и дрожа всем телом, а он почти тащил её за собой к дому.

II

Едва Канкити довел её до порога, Модзихару ощутила, как к ней наконец возвращается самообладание, словно блуждающий дух вновь обрел пристанище в теле. В благодарность за спасение она упросила соседа войти и выпить хотя бы чашку чаю. Жила она вдвоем с маленькой прислужницей, и та была немедленно послана к лавочнику за сладостями. Канкити, не найдя вежливого предлога для отказа, поднялся в комнату. Модзихару подала ему веер и промолвила:

– Право слово, мастер, сегодня вы меня спасли. Вот уж сходила на богомолье – до конца дней не забуду. Видно, много за мной грехов числится, раз довелось пережить такое. Но одно мне не дает покоя… Зачем этой тени понадобилось идти именно в «Цу-но-кунию»?

Она пригласила его вовсе не ради чая: ей во что бы то ни стало нужно было выведать скрытую за этим тайну. Канкити поначалу отмалчивался и отвечал уклончиво, но раз уж сам нечаянно обронил неосторожное слово, а наставница вцепилась в него мертвой хваткой, ему ничего не оставалось, как открыться.

– Нехорошо, конечно, перемывать кости хозяевам дома, где работаешь, – начал он, – но вы, наставница, годитесь мне в дочери, а потому многих событий тех лет помнить не можете. Скажите, та девушка так и не назвала своего имени?

– Нет. Сколько я ни допытывалась, она лишь хранила молчание. Разве это не странно?

– М-м… Еще как странно. Сдается мне, это была О-Ясу. Та самая, что, по слухам, лишила себя жизни где-то