Дух Офуми - Окамото Кидо

Страх Модзихару рос не только за ученицу, но и за собственную жизнь. Каждый день, когда к ней приходила О-Юки, ей чудилось, что за спиной девушки неотступно следует бледная тень. В это время из женской бани пришел новый слух.

Служанка из «Цу-но-кунии» по имени О-Мацу, возвращалась из бани около десяти часов вечера. И вдруг из темного переулка, точно наваждение, вышла молодая женщина. Проходя мимо, она тихо, но отчетливо промолвила:

– Возьми расчет поскорее. «Цу-но-куния» всё равно разорится.

О-Мацу в страхе обернулась, но незнакомка исчезла. Девушка, задыхаясь от испуга, бросилась домой бегом. Хозяевам она ничего не сказала, но шепнула подружке. Та пересказала остальным. Вскоре и сама О-Мацу в бане выболтала историю соседкам. Так слух пошел гулять по кварталу.

Во все времена людская молва обрастает подробностями. А уж тогда, в век суеверий, такие разговоры никто не оставлял без внимания. Шепоток тянулся от дома к дому, и вскоре уже не только в парикмахерских, но и в почтенных купеческих лавках вполне серьезно рассуждали о том, что на «Цу-но-кунии» лежит проклятие.

Накануне ярмарки трав О-Юки пришла на урок. Увидев, что в тот час других учениц нет, она тихо промолвила:

– Учительница… Вы, верно, уже слышали? Говорят, на наш дом пало мщение мертвой души…

Модзихару на мгновение смешалась. Она не могла заставить себя сказать правду и потому притворилась, будто ничего не понимает.

– Неужели? Кто же распускает такие слухи? Какая дерзость. И с чего бы им такое выдумывать?

– Повсюду только об этом и толкуют. Теперь уже и отец, и матушка знают, – сказала О-Юки, и лицо её потемнело. – Матушка совсем пала духом, говорит, что нога её, верно, так и не заживет.

– Отчего же она так думает? – спросила Модзихару, чувствуя, как сердце тяжело забилось в груди.

– Не знаю, – ответила О-Юки. – Но родители очень тяготятся этими разговорами. Говорят, что перед праздником Обон слышать такое особенно горько. Кто пустил этот слух – неизвестно, но на душе от него тяжко. Когда начинают болтать, будто перед нашей лавкой по ночам стоит женский призрак… даже если умом понимаешь, что это ложь, всё равно становится не по себе.

Модзихару было до слез жалко девушку. Было ясно: О-Юки не знает подлинной истории О-Ясу. Именно поэтому она говорила так спокойно. Наставнице хотелось предостеречь её, но храбрости не хватило. Она отделалась общими словами и поспешила сменить тему.

После праздника Обон О-Юки снова пришла и сообщила новость:

– Учительница, отец вдруг объявил, что хочет уйти на покой и постричься в монахи. Матушка и приказчик едва его удержали, и он вроде бы отступился…

– В монахи?.. – поразилась Модзихару. – С чего бы это Дзиробэю вдруг такое пришло в голову?

Оказалось, утром двенадцатого числа в лавку приходил настоятель их родового храма. Прочтя молитву перед домашним алтарем, он неожиданно спросил: не было ли в последнее время в их роду какой-нибудь смерти? Сам вопрос заставил супругов похолодеть. Но, сколько они ни гадали, припомнить ничего не смогли. Настоятель лишь покачал головой и замолчал. В его молчании почудилось что-то зловещее, и, когда его принялись расспрашивать, он признался: вот уже три ночи подряд он видит перед могилой «Цу-но-кунии» тень молодой женщины, которая поднимается там, точно серый дым. Кимоно на ней светлое, с узором из гвоздик.

Супруги твердили, что им ничего об этом не известно, но, вручив священнику щедрое подаяние, поспешили его проводить. Однако уже к вечеру нога у О-Фудзи разболелась с новой силой, а Дзиробэй почувствовал такую слабость, что слег еще засветло. Посреди ночи муж и жена по очереди начали стонать, так что весь дом в испуге вскочил на ноги.

К счастью, назавтра боль у хозяйки немного утихла. Дзиробэй же до полудня то вставал, то снова ложился, жалуясь на дурноту. Вечером, когда зажигали встречный огонь для душ предков, сам хозяин к порогу не вышел. А после того как на пятнадцатый день проводили души и погасили провожающий огонь, Дзиробэй позвал жену и старшего приказчика Кимбэя и объявил, что решил отойти от дел. О-Фудзи была потрясена, но Кимбэй изумился еще сильнее. Он принялся расспрашивать хозяина, однако тот подробностей не открыл. Впрочем, не трудно было догадаться, что это связано с его походом в храм. Кимбэй и О-Фудзи наотрез отказались принимать его решение: нельзя бросать дело, пока не найдут достойного зятя для О-Юки. Но в споре выяснилось, что Дзиробэй хочет не просто отдыха, а намерен принять постриг. Жена и приказчик пришли в ужас. Со слезами они долго уговаривали его и наконец кое-как поколебали его решимость.

– Понять отца можно, – сказала О-Юки на следующий день. – Но если он сделает это сейчас, никто не знает, что станет с самой лавкой…

Слушая её, Модзихару лишь молча кивала. Теперь ей стало ясно, почему Дзиробэй решил обрить голову. Вероятно, настоятель объяснил ему закон причины и следствия, и тот, надеясь умилостивить дух О-Ясу, вознамерился отречься от мира. То, что жена и приказчик противились этому, было естественно; но Модзихару подумала: не лучше ли было хозяину поскорее выдать дочь замуж и передать дела молодому зятю? Быть может, это было бы надежнее, чем смотреть, как призрак день за днем подтачивает стены дома. Но вслух она этого не сказала.

V

Миновало пять или шесть дней, и злой рок Цу-но-кунии вновь явил себя – на сей раз жертвой стала О-Комэ. Всё случилось почти в тот же час, когда О-Мацу встретила ту призрачную женщину: О-Комэ возвращалась из квартальной бани в вечерних сумерках. С неба сеялся мелкий, холодный дождь; девушка торопилась под кров, наклонив над собой бумажный зонт, как вдруг нога её неловко соскользнула, и ремешок на гэта с треском лопнул. Улица тонула во мраке и сырости, починить обувь в такой темени было невозможно. О-Комэ подхватила испорченную гэта, решив дойти до дома босиком, и в тот же миг из тени её собственного зонта выплыло мертвенно-белое лицо, а тихий, леденящий голос прошелестел:

– Цу-но-куния скоро разорится.

После рассказов О-Мацу несчастная девушка и без того была напугана до смерти. Она вскрикнула, отбросила сандалии и, сбросив вторую гэта, в чем была помчалась к лавке. Едва переступив порог, она рухнула на пол без чувств. В доме поднялась невообразимая суматоха: принесли холодную воду, лекарства, кое-как вернули её к жизни, но ночью О-Комэ забилась в сильном жару и принялась бредить.

– Цу-но-куния скоро разорится… – эти слова срывались