Дух Офуми - Окамото Кидо

Когда Модзихару стала настойчиво её расспрашивать, та наконец открылась. По её словам, хозяйка дома, О-Фудзи, состояла в порочной связи со старшим приказчиком Кимбэем. Кимбэй был мужчиной в самом расцвете сил и неженатым, но О-Фудзи уже перевалило за пятьдесят. Модзихару сперва наотрез отказалась верить в такую нелепицу. Но О-Каку стояла на своем: она не раз замечала подозрительные знаки и даже видела собственными глазами, как эти двое украдкой исчезали то в тени кладовой, то в каморке на втором этаже.

– Долго такая скверна таиться не может, – вздохнула служанка. – А когда правда выплывет наружу, не решат ли, что я была их пособницей? Вот чего я страшусь.

В те времена за сокрытие связи между хозяйкой и служащим полагалась смертная казнь. Страх О-Каку был оправдан. Если она просто уйдет – беда невелика; но если её слова правдивы, «Цу-но-кунию» ждет позор куда более страшный, чем все слухи о призраках. Эта новая напасть показалась Модзихару более зловещей, чем мщение покойной О-Ясу.

Однако безоговорочно поверить О-Каку она не могла. Наставница строго-настрого запретила ей болтать лишнее и отпустила домой. Но мысли о подлом предательстве не давали ей покоя. О-Юки говорила, что отец сам решил уйти в храм, но теперь Модзихару гадала: а не подтолкнули ли его к этому О-Фудзи и Кимбэй, сговорившись за его спиной? Не было ли это новым витком проклятия – будто бы дух О-Ясу, не довольствуясь мелкими бедами, решил разложить дом изнутри самым постыдным образом?

– Сколько ни прошу расчета, О-Фудзи и слышать ничего не хочет, – пожаловалась О-Каку, заглянув через несколько дней.

Хозяйка сулила прибавить жалованье, обещала новое кимоно к Новому году – только бы служанка осталась хотя бы до весны. О-Каку не смела грубо отвергнуть эти милости. О-Юки, ничего не подозревая, подтверждала слова матери: в доме очень дорожили новой работницей.

То, что рекомендованная ею женщина пришлась ко двору, было лестно. Но если в «Цу-но-кунии» действительно зрела такая страшная тайна, то и она, Модзихару, невольно оказывалась втянута в это грязное дело. От этой мысли тревога не покидала её.

Так незаметно подступил двенадцатый месяц. Дни стояли промозглые, свинцовое небо время от времени рассыпалось крупной крупой града. Утром четвертого числа, когда рассвет уже давно миновал, в дверь наставницы постучал плотник Канкити.

– Эй, учительница! Неужто еще почиваете?

– Что за речи, мастер! – отозвалась Модзихару. – Я уже двух учениц отпустила. Конец года на носу, не до сна!

– Коль вы так рано на ногах, значит, уже слыхали новости из «Цу-но-кунии»?

– Что там еще стряслось? – Модзихару невольно подалась всем телом к жаровне.

– Нечто ужасное. У меня до сих пор руки дрожат, – Канкити молча затянулся трубкой, а затем, гулко стукнув мундштуком о край жаровни, выдохнул: – Хозяйка и Кимбэй удавились в кладовой.

– Что вы такое говорите?..

– Вот вам и «что». Сам не верю, а глаза видели. Оторопь берет.

Лицо Модзихару стало серым, точно пепел в жаровне.

– Неужто… двойное самоубийство? – едва слышно прошептала она.

– Похоже на то. Записки не нашли, а раз мужчина и женщина уходят из жизни вместе – значит, был меж ними уговор.

– Но ведь у них такая пропасть в летах…

– В том-то и диво, что в голове не укладывается. Только, сказать по правде, О-Фудзи была женщиной не без греха. Видно, мщение О-Ясу добралось до самой сути. В «Цу-но-кунии» сейчас такой содом, что и не опишешь: двое мертвецов в доме, тут уж ничего не скроешь. Хозяина вызвали из Ситаи, ждут чиновников для осмотра, весь дом вверх дном. Я с утра там помогал, да только что толку – там теперь одна барышня О-Юки да растерянная прислуга.

Слова О-Каку всплыли в памяти Модзихару с новой, пугающей силой. Она тяжело вздохнула.

– Осмотр уже закончили?

– Нет, только-только приехали. Я и ушел, чтобы под ногами не путаться. Вернусь, когда господа уедут.

– Я тоже зайду позже. Случай странный, но О-Юки нельзя оставлять одну.

– Ваша правда. Тем более что вы, выходит, ту самую тень до их ворот и довели.

– Не говорите так! – вскрикнула Модзихару, и на глазах её выступили слезы. – Молю вас, замолчите! За что мне такое наказание?

Канкити посидел еще немного и ушел. Модзихару, дрожа от холода, выглянула за дверь: соседи уже перешептывались на порогах, а перед лавкой «Цу-но-куния» теснилась толпа. Хмурое небо низко висело над кварталом, обещая холодную зиму.

– Эй, наставница, шумно у вас тут с утра, – раздался спокойный голос.

Обернувшись, она увидела Цунэкити. Его отец, почтенный Коэмон, почти отошел от дел, и теперь сын исполнял все поручения. Цунэкити было лет двадцать пять; он был удивительно белолиц, тих и совсем не походил на сурового сыщика. За его мягкий нрав соседи прозвали его Кукольным Цунэ.

При виде его Модзихару невольно густо покраснела. Он прикрыл рот рукавом и с каким-то почти юношеским смущением произнес:

– Холодно нынче, не правда ли?

– Ваша правда. А тут еще несчастье за несчастьем, – отозвалась она.

– Слышал, вы уже знаете о беде. Осмотр подходит к концу. Мне бы хотелось после расспросить вас кое о чем, учительница. Я зайду позже.

– Да, конечно. Буду ждать.

Цунэкити направился к «Цу-но-кунии», а Модзихару поспешно вернулась в дом. Она переоделась в чистое кимоно, заново перевязала пояс и подбросила угля в жаровню. Хотя ей было страшно погружаться в это дело еще глубже, приход Цунэкити почему-то не пугал её – напротив, она ждала его визита с неясным волнением.

VII

Примерно через полчаса Цунэкити и вправду постучался в её двери.

– Госпожа, позволите войти?

Он переступил порог, и Модзихару, словно давно ожидавшая этого визита, поспешно поднялась из-за жаровни ему навстречу.

– Простите за недавнюю суматоху. Обитель моя бедна, но прошу вас, присаживайтесь здесь…

– Ну что ж, раз зовете, посижу немного, – отозвался молодой оккаппики, снимая сандалии.

Модзихару шепнула что-то служанке, и та упорхнула в соседнюю лавку за угощением.

– Так вот, госпожа, – начал Цунэкити, едва устроившись на татами. – Нужно мне задать вам несколько вопросов. Говорят, дочь хозяев «Цу-но-кунии» – ваша ученица. Стало быть, вы и в этот дом время от времени заглядываете?

– Да, случается бывать.

– Тогда слушайте. Я, может, сейчас скажу что-то не совсем по-сыщицки, но уж как на душу ложится, так и вымолвлю. История с хозяйкой и приказчиком мне решительно не по нутру. Не походит это на любовное самоубийство. Я Кимбэя давно знаю: человек он был тихий, душой чистый, не из тех, кто пускается в такие постыдные авантюры. Да и между ними, в конце