Дух Офуми - Окамото Кидо

поженились Цунэкити и Модзихару. Вслед за ними обручились Юкити и О-Юки, хотя само торжество решили отложить на год, чтобы соблюсти приличия. Примечательно было и то, что в обоих союзах невесты оказались старше своих женихов ровно на один год. Плотник Канкити, рассказывая об этом, лишь многозначительно усмехался и уверял, что и в этом добром созвучии кроется некий особый узел судьбы.

– Ну что, – подытожил Хансити, – история и впрямь хитро сплетенная, не так ли? Нынешнему человеку всё это может показаться излишне сложным и даже нелепым. Но люди тех времен отличались завидным терпением. К тому же большие деньги добывались тогда с превеликим трудом. «Цу-но-куния» – или, если быть точным, «Цукуния», ибо на вывеске лишь для красоты писали иначе – владела капиталом в две-три тысячи рё. По тем временам это было баснословное состояние. Чтобы завладеть таким домом, требовалось много времени, верных рук и коварства. Нынешние мошенники создают липовую компанию, печатают громкую рекламу и в один миг загребают десятки тысяч. В старину же злодеи не знали таких удобств. Вот и приходилось им ради наживы ставить спектакль в нескольких актах. Пожалуй, старые преступники были даже в чем-то честнее и прямодушнее нынешних добродетельных господ. Ха-ха-ха!

Как и следовало ожидать, подлинного призрака в этой истории не оказалось. Я сидел и смотрел в смеющееся лицо старика Хансити, чувствуя себя так, будто меня самого искусно провели, заставив поверить в сверхъестественное там, где властвовал лишь холодный расчет.

Второй этаж купальни

湯屋の二階

I

В один из погожих дней нового года я вновь навестил старика под его скромным кровом.

– С Новым годом вас.

– И вас с Новым годом. Пусть и это лето пройдет в добром здравии и благополучии…

Слыша, как старик Хансити поздравляет меня с такой изысканной учтивостью, я, человек еще почти студенческого склада, невольно смутился. Тем временем подали праздничное угощение – пряное тосо. Старик пил мало, я же и вовсе не питал пристрастия к хмельному, но вскоре лица наши посветлели, и беседа потекла легко и непринужденно.

– Не найдется ли у вас в запасе какой-нибудь истории по случаю весны? – спросил я. – Чего-нибудь радостного, в духе первых дней года?

– Вот уж задача так задача, – отозвался старик, со смехом потирая лоб. – В нашем-то деле, как ни крути, всё больше попадаются убийцы да воры. Веселых, по-настоящему весенних рассказов у нас и впрямь немного. Но и в моей службе, случалось, бывали промахи. Мы ведь не боги, чтобы видеть всё насквозь. Бывает, и в догадке ошибешься, и преступника упустишь. А это, если рассудить, порой превращается в сущую комедию. Обычно я вспоминаю лишь о своих удачах, но сегодня, пожалуй, поведаю историю о том, как сам сел в калошу. То будет мой покаянный рассказ. Ныне, когда я возвращаюсь к нему мыслями, всё случившееся кажется мне верхом нелепости.

Шли первые дни года, сосновые украшения у ворот уже были убраны; в народе это время называли шестидневным Новым годом. Под вечер к Хансити в его дом в квартале Микава-тё, что в Канде, заглянул один из его подручных по имени Кумадзо. Тот держал общественную баню в Атаго-сита, и за глаза его звали Юя-Кума, что значит «Кума из купальни». Был он человеком на редкость рассеянным и порой приносил такие путаные донесения, что в дополнение к первому прозвищу заслужил и второе, почетное: Хора-Кума – «Кума-брехун».

– Добрый вечер хозяину…

– Ну что, Кума, нет ли у тебя какой забавной весенней вести? – спросил Хансити, устраиваясь у длинной жаровни.

– Да нет, я, собственно, потому и пришел… Есть у меня одно дело, о котором я просто обязан вам доложить.

– Что же стряслось? Опять, небось, очередные басни твоего Хора-Кумы?

– Да что вы, как можно! На сей раз в моих словах нет и тени выдумки, – со всей серьезностью произнес Кумадзо, подаваясь вперед. – С прошлой зимы, примерно с середины одиннадцатого месяца, в верхнюю комнату моей бани каждый день наведывается один человек. И до того он странен, что как ни гадай – всё выходит диковинно.

Те, кто читал «Баню в духе Эдо» Сикутэя Самбы, знают: с давних времен и почти до первых лет Мэйдзи при большинстве бань имелся второй этаж, где молодые женщины подавали чай и сладости. Там бездельники коротали время за послеобеденным сном, праздные люди сражались в сёги, а любители развлечений тратили деньги лишь ради мимолетной улыбки хорошенькой служанки. В бане Кумадзо тоже был такой покой, и служила там весьма пригожая девушка по имени О-Кити.

– Так вот, хозяин, человек этот – самурай. Разве это не подозрительно?

– Ничуть. Самое обычное дело.

Когда самурай приходил смыть пыль дорог, ему волей-неволей приходилось сперва подняться на второй этаж, чтобы оставить там свои длинный и короткий мечи на специальной стойке, и лишь затем спускаться в воду.

– Да, но ведь он является каждый божий день!

– Значит, дежурный служака. Или просто заглядывается на твою О-Кити, – усмехнулся Хансити.

– Нет, тут кроется нечто куда более чудное. Послушайте же. С прошлой зимы он не пропустил ни дня, пятьдесят суток кряду! И в канун года, и в первый его день, и во второй… Да где это видано? Пускай он и на службе, но чтобы житель усадьбы в первый день года валялся на втором этаже баньки! Разве такое мыслимо? И это еще не всё: он никогда не приходит один. Обычно их двое. То выйдут куда-то, то вернутся, а к вечеру непременно уходят вместе. И так каждый день, без передышки. Похоже это на почтенных самураев?

– Верно, любопытно, – произнес Хансити уже серьезнее и погрузился в думу.

– А вы как полагаете, хозяин? Кто они такие?

– Может, самозванцы?

– Золотые слова! – Кумадзо даже хлопнул в ладоши. – Я и сам так мыслю. Готов спорить: это люди, которые лишь рядятся в самурайское платье и замышляют недоброе. Днем сходятся у меня наверху, шепчутся в углу, а в сумерках отправляются на свое грязное дело. Что скажете?

– Может быть и так. А каков их облик?

– Оба молоды… Одному на вид года двадцать два или двадцать три. Лицом бел, собой недурен. Другой – его ровесник, только ростом повыше, и тоже на дешевку не похож. Видно, что люди бывалые, знавшие и разгул, и хорошую жизнь: за чай платят не скупясь, с женщинами говорят не как деревенщина про рыбу да китов, а держатся не хуже знатных господ. О-Кити, правду сказать, уже начала по светлолицему сохнуть – вот ведь дуреха. Потому, когда я пытаюсь выведать у нее, о чем они