Дух Офуми - Окамото Кидо

– Да будто бы так… – пробормотала она уклончиво.

– Вот что: возможно, тебе придется зайти в сторожку для допроса. Будь готова.

О-Кити побледнела как полотно.

– Господин старшина… за что же?..

– Из-за тех двоих. Или ты хочешь всё рассказать здесь, не доводя до официального дела?

Девушка точно окаменела.

– Ну? Чем они промышляют? Не может быть, чтобы служилые люди проводили все праздники на втором этаже бани. Есть у них иное ремесло. Ты ведь знаешь это. Отвечай честно: что за ящики лежат у тебя в шкафу?

Лицо О-Кити, только что пунцовое, стало мертвенно-серым.

III

Несмотря на легкость своего ремесла, О-Кити, видно, еще не научилась лукавить и скрывать мысли. Припугнутая Хансити, она так растерялась, что у неё перехватило дыхание. Однако о том, кто эти двое на самом деле и откуда они явились, она упорно твердила, что не знает. Слышала лишь, будто усадьба их находится где-то в стороне Адзабу, а больше – ни слова. И всё же, когда Хансити, чередуя угрозы с мягкими уговорами, окончательно прижал её к стене, она выдавила из себя:

– Кажется… они говорили, будто вышли мстить за убитого…

– За убитого?.. – Хансити не сдержал смеха. – Что ты мелешь, девочка? Не в театре ведь мы. Какие мстители в самом сердце Эдо, да еще двое разом? Ладно, пускай – мстители так мстители. Но где они живут, ты вправду не ведаешь?

– Истинная правда, не знаю.

Больше из неё ничего нельзя было вытянуть. Пока Хансити в раздумье молчал, на лестнице показался Кумадзо и торопливо поманил его:

– Хозяин, на минуту…

– Что еще? Не суетись.

Нарочно сохраняя спокойствие, Хансити спустился вниз. Кумадзо тут же прильнул к нему и зашептал в самое ухо:

– У Исэи, кроме денег, похитили еще три изделия из рога и пять акульих шкур.

– Акульих шкур?.. – сердце Хансити дрогнуло. – Они были уже очищены или еще сырые, в грязи?

– Про то не спросил… Сбегать еще раз?

Кумадзо вновь умчался и вскоре вернулся с ответом: все пять шкур были уже отделаны, выбелены и готовы к делу; ростовщик держал их в закладе от мастера, обтягивающего рукояти мечей. Услышав это, Хансити понял: его догадка дала осечку. Ночной налет на Исэю и самурай, утром пытавшийся сбыть в Хикагэ-тё сырую, грязную кожу, никак не складывались в одну цепочку.

– Ничего не выходит… – пробормотал он.

Приближался полдень, и Хансити увел Кумадзо поесть в соседнюю лавку.

– Похоже, О-Кити и впрямь прилепилась сердцем к одному из этих господ, – заметил он с усмешкой.

– Еще как прилепилась, – со злостью отозвался Кумадзо. – Оттого и дело идет наперекосяк. Может, припугнуть её как следует в сторожке?

– Нет. Я её уже попугал вдоволь. Излишний страх только мутит разум, проку от этого не будет. Оставь пока.

Когда они возвращались, пожевывая зубочистки, то издали увидели, как молодой самурай выходит из бани. Это был тот самый человек, которого Хансити приметил утром в Хикагэ-тё. Под мышкой он бережно прижимал коробку, обернутую в зеленоватую ткань.

– Вон он! – Кумадзо привстал на цыпочки. – Опять ящик уносит!

– Тот самый. Немедленно иди за ним.

– Понял.

Кумадзо кинулся следом. Хансити же, вернувшись в купальню, поднялся на второй этаж и увидел, что О-Кити тоже исчезла. Он рванул створки шкафа: ящиков там уже не было.

– Утащили оба, мерзавцы…

Он быстро спустился вниз и окликнул банщика. Тот ответил, что О-Кити только что сошла по лестнице и скрылась в задних покоях. Хансити бросился туда. Но помощник, подбрасывавший дрова в топку, объяснил, что девушка лишь бросила: «Сейчас вернусь», – и в большой спешке выбежала на улицу через задний ход.

– Не видать ли было чего у неё в руках?

– Не приметил, хозяин.

Деревенский парень, видно, и впрямь не обратил внимания на ношу. Хансити с досады щелкнул языком. Теперь всё стало ясно: пока они с Кумадзо обедали, явился самурай, сговорился с О-Кити, и оба, подхватив по ящику, ушли разными выходами. Они разминулись с ними на какой-то миг и самым нелепым образом упустили добычу.

– Надо было сразу брать её, – проворчал он.

Хансити еще раз расспросил о жилье О-Кити – оказалось, она жила в переулке за святилищем Мёдзин. Он тотчас отправился туда. Но брата девушки не оказалось дома, а старая мать, женщина с виду простая и честная, сидела у жаровни и латала тряпье. Она ответила, что дочь ушла утром и с тех пор не возвращалась. По лицу старухи было ясно, что она не лжет. Дом был тесен – спрятаться в нем О-Кити не могла. Хансити вернулся ни с чем. Вскоре явился и Кумадзо с виноватым лицом.

– Хозяин, беда. На полпути встретил знакомого, перекинулся парой слов – и этот черт словно в землю провалился.

– Болван! Кто же болтает со знакомыми в такой миг?

Но бранить помощника было поздно.

– Ладно, теперь уж что сделано, то сделано. Следи, воротится ли О-Кити. И если второй самурай объявится – на сей раз веди его до самого порога. Ты всё это затеял – так поработай хоть раз на совесть.

На том и разошлись. Хансити всю ночь не смыкал глаз: досада жгла его. А наутро ударил такой холод, что лужи на улицах застыли, точно железо. Он плеснул в лицо ледяной водой и отправился в Атаго-сита.

– Ну что, Кума? Есть вести?

– Есть. О-Кити, похоже, сбежала. Домой не являлась. Утром мать приходила в баню, вся в слезах и тревоге.

– Вот как… – у Хансити на лбу пролегла глубокая складка. – Что ж, придется еще день посидеть в засаде. Тот второй тоже может прийти.

Хансити поднялся наверх. Без О-Кити там было пусто и зябко; на втором этаже еще даже не развели огонь. Жена Кумадзо принесла жаровню и чай, неловко извиняясь за неустройство. До полудня посетителей не было; Хансити сидел в одиночестве, покуривая трубку, пока ранневесенний холод пробирал до костей. Кумадзо бесцельно слонялся из угла в угол и, оглядывая рваную бумагу на сёдзи, ворчал:

– Эта дрянь О-Кити совсем обленилась. Даже бумагу не подклеит…

Хансити не отвечал. Перед его взором снова и снова, точно картинки в бумажном фонаре, проплывали высохшая голова человека, морда неведомого зверя, грязная акулья кожа… Маг, христианин или разбойник – ни одна догадка не давала покоя. Больше всего его мучило то, что вчерашний самурай ускользнул из-за чужой нерадивости.

В доме царила тишина. Вдруг внизу хлопнула решетка, банщик приветствовал вошедшего, а следом раздалось условное покашливание. Хансити и Кумадзо переглянулись.

– Пришел, кажется, – шепнул Кумадзо и поспешил к лестнице.