Дух Офуми - Окамото Кидо

добрых полгода не находил времени навестить старика Хансити. Совесть моя была нечиста, и в конце мая я, наконец, решился написать ему письмо с извинениями за долгое молчание. Ответ пришел незамедлительно: старик извещал, что в следующем месяце наступит праздник Хикава, в доме сварят кова-мэси и он будет рад видеть меня в гостях. Я и сам всем сердцем стремился к нему, а потому в назначенный день отправился в Акасаку. По пути небо затянуло серой хмарью и начал накрапывать дождь, мелкий и липкий, точно водяная пыль.

– Как некстати, – посетовал я, переступив порог. – Всё же пошел дождь.

– Самое преддверие сезона ливней, – отозвался старик Хансити, с досадой глядя на потемневший небосвод. – А ведь в нынешнем году праздник обещал быть великим. Досадно, что и говорить. Впрочем, быть может, тучи еще разойдутся.

Как и было обещано, подали праздничное кова-мэси, нежные тушеные блюда и подогретое сакэ. Я угощался без лишних церемоний, мы вели неспешную беседу о танцевальных повозках, что должны были украсить улицы, но дождь лишь набирал силу. Старая прислужница уже в спешке убирала с карниза фонари и праздничные ленты. Даже звуки музыки, доносившиеся из глубины квартала, стали какими-то глухими и сиротливыми.

– Ну вот, теперь разгулялся вовсю, – промолвил старик. – В такую непогоду на повозки не посмотришь. Что ж, станем коротать время дома. Пожалуй, я поведаю вам еще одну историю из былых времен.

Для меня это было дороже любого угощения и ярче самого праздника. Я, точно ребенок, принялся упрашивать его рассказать что-нибудь из своего сыскного прошлого. Старик лишь посмеивался в усы:

– Опять вы желаете слушать о моих поимках?

Но в конце концов он сдался и заговорил:

– Скажите, не принадлежите ли вы к тем людям, что питают неодолимый страх перед змеями? Любителей этих тварей на свете немного, но есть и такие, кто при одном лишь упоминании о чешуйчатом гаде меняется в лице. Если вы не из робкого десятка, я расскажу вам «змеиную историю». Случилось это, если память мне не изменя, за год до великого землетрясения Ансэй.

В десятый день седьмого месяца в храме Асакуса Каннон праздновали Симанрокусэн-нити, и Хансити отправился на богомолье еще в предрассветных сумерках. Пятиярусная пагода высилась во влажном утреннем мареве; стаи голубей еще дремали под крышами, не слетая вниз за зерном. Народу в столь ранний час было мало. Хансити неспешно совершил молитву и пустился в обратный путь.

Когда он достиг Она-римити в Ситае, его внимание привлекла кучка людей у бокового переулка возле оружейной лавки. Человек семь или восемь мужчин стояли там с крайне озабоченными лицами. По привычке своего ремесла Хансити не мог пройти мимо и заглянул в переулок. Тотчас от группы отделился невысокий муж в летней юкате в полоску и поспешил к нему.

– Старшина, куда путь держите?

– С утра наведался к Каннон.

– Как удачно мы встретились. Тут такое стряслось – уму непостижимо…

С этими словами мужчина, болезненно поморщившись, заговорил вполголоса. То был Гэндзи, бондарь, служивший одним из «нижних людей» – тайных осведомителей.

Здесь старик Хансити счел нужным пояснить:

– Такой осведомитель – это наш незримый дозор. Он не участвует в поимках открыто. Для всех он обычный торговец, рыбник или ремесленник, но между делом он подмечает всё важное и передает сведения. У оккаппики есть свои подручные-тэсаки, а у тех – вот такие помощники. Все они тянут нити, из которых сплетается сеть. Без их глаз ни одного вора не поймать.

Гэндзи давно обитал в этих краях и славился среди своих зоркостью. Раз он заговорил о странном, Хансити мгновенно подобрался.

– Ну, выкладывай. Что произошло?

– Человек скончался. Умерла Учительница-призрак.

Так в народе прозвали наставницу танцев по имени Мидзуки Камэдзю. Много лет назад она взяла на воспитание маленькую племянницу, вырастила её как родную дочь, обучила изящным искусствам и нарекла Камэё, намереваясь со временем передать ей свою школу. Но Камэё умерла прошлой осенью, едва ей исполнилось восемнадцать. Именно после этой безвременной кончины за Камэдзю и закрепилось зловещее прозвище.

Камэдзю шел сорок девятый год, но она выглядела на диво свежей и ухоженной. В молодости о ней шептались всякое, в последние же десять лет соседи видели в ней лишь женщину, в чьем сердце не осталось ничего, кроме жадности. Племянницу она пригрела вовсе не из милосердия, а с холодным расчетом – желая вырастить из неё залог собственного достатка. Она изнуряла девочку столь суровой выучкой, что смотреть на это со стороны было мучительно. Быть может, оттого, что её с малых лет безжалостно гнули, Камэё росла хрупкой и болезненной, но мастерства достигла совершенного. К тому же она была одарена редкой красотой. С шестнадцати лет она уже заменяла приемную мать на занятиях, и слава о её очаровании привлекала в школу множество мужчин. Доходы Камэдзю росли день ото дня.

Но жадной женщине было мало платы за уроки и подношений учеников. Она задумала использовать красоту Камэё, чтобы поймать добычу покрупнее. И такая возможность представилась ей прошлой весной. Один из управляющих в усадьбе могущественного князя из западных земель загорелся желанием заполучить Камэё. Камэдзю, искусно набивая цену, поначалу отвечала отказом, сетуя на то, что девушка – её единственная наследница. Это лишь распалило просителя: он предложил содержать Камэё как наложницу, выплачивать щедрое пособие ежемесячно, а сверх того выдать сто рё в качестве первого взноса. Сто рё в те времена были состоянием, и Камэдзю, не помня себя от радости, согласилась. Улыбаясь, она шептала девушке:

– Вот увидишь, теперь мы обе наконец станем настоящими госпожами.

Но Камэё, обливаясь слезами, молила о пощаде:

– Матушка, только не это. Умоляю, не принуждайте меня.

Она говорила, что тело её и без того едва справляется с уроками, и если ей придется стать чьей-то содержанкой, она просто не вынесет этой доли. Она клялась работать не покладая рук, пока силы не покинут её, лишь бы избавить приемную мать от нужды, но та оставалась глуха.

Камэдзю не была из тех, кто внемлет слезам. Однако тихая Камэё на сей раз проявила небывалое упрямство. Её стращали, её уговаривали, её пытались прельстить нарядами – всё было тщетно. Камэдзю затаила злобу. Тем временем здоровье Камэё подточили летние ливни, и вскоре она уже не могла вести занятия каждый день. Видя, что согласия нет, знатный покровитель устал ждать, и разговоры о наложнице постепенно затихли. Крупная рыба сорвалась с крючка.

Камэдзю скрежетала зубами в бессильной ярости. Она винила во всем своенравие Камэё и возненавидела её еще лютее. Раз та обещала работать, пока не упадет, – пусть так и