Дух Офуми - Окамото Кидо

«Не колдун же он, в самом деле. Носит с собой кости да шкуры – то ли для заговоров, то ли для напущения порчи. А может, и вовсе тайный христианин из запрещенной секты?..»

С тех пор как у берегов показались «черные корабли», розыск по делам веры стал особенно суров. Если эти люди принадлежали к запрещенной вере, оставлять их без присмотра было нельзя. С этой думой Хансити вернулся под свой кров и провел ночь спокойно. Однако на рассвете Кумадзо вновь ворвался к нему в дом.

– Хозяин, беда! Они всё же совершили злодейство! Как же досадно, что мы их не упредили!

По словам Кумадзо, ночью в лавку ростовщика Исэи, что стояла в их же квартале, ворвались двое в одеждах ронинов. Они потребовали денег «на военные нужды». Когда хозяева отказались выдать наличность, налетчики обнажили мечи, ранили владельца и приказчика и забрали около восьмидесяти рё – всё, что подвернулось под руку. Лица их были скрыты, так что наверняка поручиться никто не мог, но возраст, сложение и повадки, как уверял Кумадзо, во всем походили на тех двоих из купальни.

– Это они, больше некому! – горячился Кума. – Мой второй этаж они сделали своим логовом, а по ночам грабят соседей. Надо брать их немедля.

– Тут уж в самом деле медлить нельзя, – согласился Хансити.

– Еще бы! Если их схватит кто другой, позора не оберемся – и вы, и я!

Хансити и сам понимал: упустить дело, к которому уже прикоснулся, значило бы навлечь на себя насмешки. Но и хватать людей без прямых улик было опасно. К тому же против него могли оказаться настоящие воины, и любая ошибка могла обернуться кровью.

– Ладно. Ступай домой и присматривай, придет ли сегодня самурай. А я позавтракаю и сразу буду у тебя.

Отпустив помощника, Хансити быстро собрался и направился в Атаго-сита. По дороге он решил немного крюкнуть, и, проходя через Хикагэ-тё, заметил у лавки торговца мечами Айдзуи молодого самурая. Тот сидел у входа и о чем-то настойчиво спорил с приказчиком. Приглядевшись, Хансити узнал в нем владельца ящиков.

Он хотел было сразу проследить за ним, но решил, что сперва нужно разнюхать хоть какую-то зацепку. Дождавшись, пока самурай получит деньги и уйдет, Хансити вошел в лавку.

– С добрым утром.

– А, это вы, старшина из Канды. Здравствуйте.

Приказчик знал его в лицо.

– Ну и стужа нынче, не по-весеннему, – заметил Хансити, присаживаясь. – Позвольте узнать: тот самурай, что только что покинул вас, – ваш знакомый?

– Нет, вижу его впервые. Притащил вот эту штуку. Говорит, в двух местах ему уже отказали, а мне всё же всучил. – Приказчик с кривой усмешкой указал на длинный сверток в промасленной бумаге.

– Что же это?

– Да вот…

Он развернул бумагу, и взору предстала темная, покрытая грязью и тиной шкура, напоминавшая крупную рыбу. Приказчик пояснил, что это акулья кожа, которой обтягивают рукояти и ножны дорогих мечей.

– Вот оно как. А с виду – мерзость какая-то.

– Так ведь она еще не очищена. Сырая, в грязи, – пояснил приказчик, переворачивая шкуру. – Сами знаете, её везут из заморских земель. Она прибывает в таком неприглядном виде, и лишь здесь её моют, чистят и шлифуют, пока она не станет белоснежной и пригодной для дела. Но доводить её до ума – труд адский, да и убытки могут быть велики. Пока не отчистишь, не поймешь, нет ли на ней изъяна или «кровяных пятен». Изъян – это полбеды, а вот кровяные пятна – сущая напасть. Говорят, когда акулу закалывают, кровь намертво въедается в кожу. Сколько ни мой, ни три – темный след останется. А на белой отделке пятно недопустимо. Можно, конечно, замазать лаком, но цена такой коже будет вполовину меньше чистой. Из десятка шкур три-четыре всегда с изъяном. Потому мы берем их оптом по средней цене, заранее ожидая убытка. Но заранее никогда не угадаешь, где проступит эта дрянь.

– Понятно, – кивнул Хансити, делая вид, что поражен такой премудростью. Простому человеку трудно было вообразить, что эта склизкая шкура превратится в изысканную отделку меча.

– Стало быть, самурай принес именно её? – спросил он, вновь ощупывая кожу.

– Да. Сказал, что купил где-то в Нагасаки, и просил хорошую цену. Я бы и рад взять, но мы люди торговые: когда вещь приносит случайный человек, да еще в таком виде – невольно опасаешься. Тем более шкура всего одна. Если на ней пятна – кому она нужна? Хотел отказать, но он так упрашивал: возьмите хоть за сколько-нибудь. В итоге взял по дешевке. Хозяин еще, небось, бранить будет. Хе-хе…

Было ясно, что приказчик сбил цену безжалостно. Но важнее было другое: самурай носил с собой одни странности – высохшую голову человека, голову чудовища, а теперь и эту грязную акулью шкуру… За этим явно крылась какая-то тайна.

– Что ж, благодарствую. Не буду больше отвлекать.

Выпив чашку чая, Хансити покинул лавку и поспешил к Кумадзо. Тот почти выбежал ему навстречу.

– Хозяин, тот молодой снова заглядывал – и уже ушел.

– Сверток был при нем?

– Да, длинный и узкий, в фуросики.

– Знаю, я встретил его по пути. А второй, рослый?

– Сегодня так и не показался.

– Тогда вот что, Кума: сбегай-ка к ростовщику Исэе и разузнай в точности, что именно у них украли, кроме денег.

С этими словами Хансити поднялся на второй этаж купальни. У жаровни в одиночестве сидела О-Кити. Визит старшины второй день подряд её явно тревожил; она смотрела опасливо, но натянула на лицо приветливую мину.

– Ох, и холодно же сегодня, господин старшина…

Она засуетилась, подавая чай и сладости, но Хансити не спешил принимать её любезности. Он неспешно раскурил трубку, а затем, подав немного денег «за беспокойство», заговорил:

– Скажи-ка, О-Кити, матушка твоя и брат живы-здоровы?

Он знал, что брат её работает штукатуром, а матери уже перевалило за пятьдесят.

– Слава богам, все живы.

– Брат еще молод, а мать в возрасте. Недаром говорят: когда захочешь быть почтительной дочерью, родителей может уже не стать. Так что почитай её, пока есть время.

– Да… – ответила О-Кити, покраснев и опустив глаза.

Но в её смущении Хансити почуял не только стыд, но и страх. Он решил надавить сильнее:

– Слыхал я, будто ты в последнее время стала больно ветрена. Правда ли это?

– Да что вы, господин старшина! – девушка вспыхнула еще ярче.

– Полно притворяться. Поговаривают, один из тех двоих самураев, что ходят сюда с прошлого года, тебе уж очень по сердцу пришелся.

– Ах…

– Не «ах», а отвечай. Я ведь