Дух Офуми - Окамото Кидо

В этот миг на кухне раздался громкий лязг и грохот. Модзихару вскрикнула и содрогнулась всем телом. Но это была лишь маленькая служанка, вернувшаяся от лавочника со сладостями.

III

В ту ночь Модзихару почти не сомкнула глаз. Ей всё чудилось, будто молодая женщина в хлопчатом кимоно с узором из гвоздик заглядывает в комнату, просачиваясь сквозь ячеистую ткань москитной сетки. Стоило ей на мгновение впасть в забытье, как она тотчас просыпалась в холодном поту. Ночь выдалась душная, липкая, и папирус на её подушке промок насквозь. Наутро голова была тяжелой, грудь точно сдавило невидимым обручем, и даже к скромному завтраку она не смогла притронуться. Перед маленькой служанкой она еще пыталась прикинуться бодрой, сетуя на вчерашний зной, но в глубине души её переполнял леденящий ужас. Тепля перед домашним алтарем благовония, она, не смея произнести имя вслух, истово молилась об упокоении души неприкаянной О-Ясу.

Как обычно, к положенному часу на уроки стали собираться соседские девушки. Явилась и О-Юки из лавки «Цу-но-куния». Увидев ученицу живой и невредимой, Модзихару поначалу облегченно перевела дух; но в тот же миг ей причудилось, будто за спиной О-Юки колышется бесплотная тень, и от этого сидеть с ней лицом к лицу стало зябко, точно от внезапного сквозняка. Когда занятие подошло к концу, О-Юки вдруг промолвила:

– Учительница, вчера вечером в нашем доме случилось нечто из ряда вон выходящее.

Сердце Модзихару болезненно сжалось.

– Кажется, было уже около половины девятого, – начала рассказ О-Юки. – Я сидела на скамье перед лавкой, наслаждаясь вечерней прохладой, как вдруг приметила: прямо перед входом замерла девушка в светлом кимоно… летами, пожалуй, ровня мне… и как-то уж очень пристально, точно с тайным умыслом, вглядывается в глубину лавки. Мне это показалось странным. Тут и наш приказчик Тётаро её заметил, подошел и спросил, не нужно ли ей чего, – а она не проронила ни слова, лишь тихо повернулась и скрылась во мраке. Минуло немного времени, и вдруг является к дверям незнакомый носильщик паланкина и требует оплаты за проезд. Мы ему твердим: «Почтенный, вы, верно, ошиблись домом, из наших близких сегодня никто не пользовался вашими услугами». А он стоит на своем: «Нет, – говорит, – у ворот Ёцуя я посадил в паланкин молодую барышню, привез её сюда, она вышла на углу квартала и велела получить плату в лавке Цу-но-куния». И никак не желает уходить.

– И что же было далее?..

– А что мы могли поделать? – с досадой отозвалась О-Юки. – Мы ведь и вправду не знали, что ответить. Тогда старший приказчик вышел из-за конторки и осведомился, как выглядела та особа. Носильщик описал её: лет семнадцати-восемнадцати, в легком кимоно с узором из гвоздик. Мы тут же смекнули: да ведь это, верно, та самая девица, что только что заглядывала к нам. Решили, что это какая-то ловкая мошенница: назвала имя первой попавшейся лавки, лишь бы самой не платить. Но тут из внутренних покоев вышел отец. Он выслушал шум и сказал: «Пусть даже эта женщина солгала, но раз уж она упомянула имя Цу-но-кунии, честь нашего дома затронута. Негоже, чтобы из-за этого пострадал простой труженик». И он велел выплатить паланкинщику всё, что тот требовал. Носильщик, обрадованный, поспешил прочь. Отец тоже не проронил больше ни слова и вернулся к себе. А в лавке потом долго судачили: мол, нынешние девицы – сущий ужас; совсем еще молодая, а уже находит способы не платить за проезд. Сегодня за паланкин плату зажмет, а завтра, глядишь, и на воровство пойдет…

– Да уж, в самом деле… – тихо отозвалась Модзихару.

Она старалась отвечать как ни в чем не бывало, но смотреть прямо в глаза О-Юки больше не могла. Какие там мошенницы – истина была во сто крат страшнее. Ни сама О-Юки, ни домочадцы даже не догадывались, кто была та гостья. И лишь хозяин лавки, не сказав ни слова, покорно расплатился с носителем – должно быть, потому, что в глубине его сердца шевельнулось жуткое воспоминание. Стало быть, расставшись с Модзихару у рва, дух О-Ясу не побрезговал нанять паланкин, чтобы добраться до ворот своего прежнего дома. О-Юки, повествовавшая обо всем с полным неведением, казалась наставнице окутанной призрачной дымкой, в которой угадывался узор из гвоздик. Ей становилось и страшно, и невыносимо жалко свою любимицу.

И дело было не только в том, что О-Юки была старательной и выгодной ученицей – Модзихару по-человечески не могла смириться с мыслью, что эта славная девочка будет погублена мстительной тенью. Но разве могла она предостеречь её открыто? Скажи она хоть слово – и родители, чего доброго, обрушились бы на неё с гневом за нелепые суеверия. Да и страшно было невзначай навлечь на себя ярость мертвой души. Обдумав всё это, Модзихару не нашла иного исхода, кроме как молчать и наблюдать, как О-Юки безропотно идет навстречу своей судьбе.

От этих мыслей, от тягостной бессонницы ей стало совсем немощно, и после полудня она отменила занятия. Она не гасила огонек перед алтарем, молясь о том, чтобы О-Ясу наконец обрела покой, и вместе с тем взывала к милосердию святого из Хориноути, прося уберечь и О-Юки, и её саму. И в ту ночь сон к ней тоже не пришел.

Назавтра с самого утра стояла изнуряющая жара. О-Юки, как ни в чем не бывало, пришла на урок, и Модзихару немного успокоилась. Миновало два, затем три дня – и ничего дурного не случалось; страх в её душе начал постепенно угасать, а по ночам она вновь стала забываться кратким сном. Но стоило ей припомнить, что призрак О-Ясу действительно шел с ней бок о бок, как тревога возвращалась с новой силой. И вот на пятый день О-Юки снова промолвила:

– Матушка вчера вечером сильно ушиблась.

У Модзихару внутри всё снова похолодело.

– Что произошло?

– Было уже после шести часов. Матушка поднялась на второй этаж за вещами и, спускаясь, вдруг оступилась на второй ступеньке лестницы. Кубарем полетела вниз. Слава богам, головой не ударилась, но очень неловко вывихнула ногу. Тотчас послали за лекарем, и со вчерашнего вечера она не встает с постели.

– Вывихнула ногу?

– Лекарь говорит, что кость цела, но матушка жалуется на ноющую боль, говорит, что ногу дергает, так что и сегодня лежит. Обычно наверх бегает служанка, а вчера матушка отчего-то сама пошла – и вот такая напасть.

– Какое