Дух Офуми - Окамото Кидо

шумом отворилась и в дом вошел щеголеватый молодой человек, почти ровесник Хансити, с мокрым полотенцем в руке. Киндзи был из тех, кто в последнее время связался с игроками и теперь вел праздную жизнь; впрочем, с Хансити они были немного знакомы.

– Ба, господин из Канды! Вот уж кого не ждал. Прошу, проходите.

Понимая, что перед ним человек не простой, Киндзи любезно усадил гостя у жаровни и принялся обмениваться вежливыми словами. Но Хансити ясно видел: парень был не в себе.

– Послушай, Киндзи. Я прежде всего должен перед тобой повиниться.

– Да что вы, господин, с чего вдруг такие речи…

– А с того. Хоть я и человек по сыскному делу, а всё же нехорошо входить в чужой дом без хозяина, да еще заглядывать в комнаты. Так что уж извини.

Киндзи, как раз подбрасывавший уголь в жаровню, мгновенно переменился в лице. Щипцы в его руке задрожали так сильно, что зазвенели.

– То кисати принадлежит Коянаги? Ишь ты, даже для артистки узор больно броский. Впрочем, когда у женщины такой молодой любовник, как ты, ей, верно, волей-неволей приходится молодиться… ха-ха-ха. Что ж ты молчишь, Киндзи? Нелюбезно это. Может, угостишь меня чем-нибудь в уплату за осмотр и похвастаешься своей Коянаги? Ну же, отвечай. Ведь если тебя пригрела женщина постарше и заботится о тебе, то порой, хочешь не хочешь, а приходится подставлять плечо там, где самому не по душе. Я это прекрасно понимаю и постараюсь выпросить для тебя столько снисхождения, сколько смогу. Ну, выкладывай всё как есть.

Киндзи, побелев до самых губ, тяжело опустился на татами.

– Господин… я всё скажу.

– Вот и славно. Значит, то кисати – платье дочери из «Кикумуры», верно? Где вы спрятали девушку?

– Не я её привел, – ответил Киндзи, подняв на него печальные, молящие о пощаде глаза. – Позавчера до полудня мы с Коянаги пошли гулять в Асакуса. Когда она выпьет, у неё такая привычка: объявляет, что представлений на сегодня хватит. Я уговаривал её вернуться, но она ни в какую. Да и вообще, хоть ремесло у неё и шумное, деньги утекают сквозь пальцы; у меня самого дела плохи, долгов полно, и этот конец года для нас – сущая погибель. Она, верно, совсем с отчаяния распустилась. Слонялись мы по Окуяма, и тут из одной чайной выходит молодой приказчик, а следом – аккуратная, опрятная девушка. Коянаги увидела их и говорит: «Да это же дочь Кикумуры с Нихонбаси. Смотри-ка, строит из себя тихоню, а сама с приказчиком по таким местам шляется. Вот бы и с неё поживиться…»

– А откуда Коянаги знала, что это она? – перебил Хансити.

– Она время от времени ходила в ту лавку за помадой и белилами. «Кикумура» – лавка старая, известная. Тогда я сразу побежал искать паланкин. Что она там наговорила девушке, не знаю, но выманила её к стороне Ума-мити. Паланкинов было два. Коянаги с девушкой поехали вперед, а я шел следом пешком. Когда я вернулся домой, девушка плакала. Чтобы шум не дошел до соседей, Коянаги велела заткнуть ей рот кляпом и запереть в шкафу. Мне было её жалко до смерти, но Коянаги только набросилась на меня: «Что ты мямлишь, тряпка?» – и так яростно наседала, что я сам помог затолкать несчастную в задний шкаф.

– Вот уж змея так змея, твоя Коянаги, – заметил Хансити. – Я и прежде слышал, что она баба скверная, а выходит – настоящая людоедка. Ну, а дальше?

– В тот же вечер она позвала одну торговку живым товаром, и они сговорились: до конца года отправить девушку в Итако за сорок рё. Дешево, конечно, но Коянаги сказала, что выхода нет. На другое утро девушку посадили в паланкин и отправили в дорогу. Но пока посредница не вернется, денег нам не видать. А тут декабрь, каждый день новые беды. И тогда Коянаги придумала еще вот что. Когда девушку увозили в Итако, с неё сняли желтое кисати – мол, товар надо украсить – и переодели в платье самой Коянаги. Так что кимоно О-Кику осталось у нас.

– Понятно. Значит, в этом желтом кисати и лиловом капюшоне Коянаги и выдала себя за О-Кику, когда пробралась в дом? Хотела денег взять?

– Да, – кивнул Киндзи. – Мы выпытали у девушки, что деньги лежат в ларце в комнате её матери.

– Значит, это было задумано с самого начала?

– Не знаю, – ответил Киндзи. – Но Коянаги говорила, что её просто крайность вынудила на такое. Позавчера ночью дело не вышло, и она вернулась ни с чем. Сказала: «Завтра уж наверняка управлюсь». Вчера вечером тоже ушла туда. Но и на этот раз возвратилась с пустыми руками и заявила: «Опять сорвалось. А вдобавок хозяйка заорала во всё горло – ну я с досады ей брюхо и распорола». Сказала это – и, честное слово, я от страха задрожал и долго слова вымолвить не мог. На рукаве у неё была кровь – значит, не врала. Я понял, что она натворила ужасное, а она преспокойно добавила: «Ничего, всё обойдется. По этому капюшону и кимоно весь свет решит, что мать убила собственная дочь». Потом вымыла кровь с одежды, развесила её сушиться – вон там – и сегодня как ни в чем не бывало отправилась в балаган.

– Вот так удаль, – усмехнулся Хансити. – Любовница у тебя, брат, не по тебе. Ну да ладно: ты всё сказал начистоту, и это хорошо. Твоя беда в том, что привязался к скверной женщине. Ей самой, уж конечно, отсекут голову, а тебе, если всё изложить как следует, пожалуй, жизнь сохранят. Так что не дрожи понапрасну.

– Умоляю, заступитесь… Я человек слабый. Всю ночь глаз не сомкнул. А как только увидел вас, сразу понял: всё, конец. Перед той женщиной неловко, что я всё выдал, но для такого, как я, уж лучше разом во всем признаться. На душе хоть полегче станет.

– Ну что ж, раз так – ступай со мной сейчас же к нашему старшему, в Канду. Вольно тебе уже не гулять по свету, так что можешь не спеша собраться.

– Благодарю вас…

– День на дворе, соседи смотрят. Веревкой вязать тебя не стану, – мягко сказал Хансити.

– Благодарю… благодарю вас…

Киндзи поклонился еще раз. Глаза его бессильно увлажнились. Они оба были молоды, и оттого Хансити вдруг стало особенно жаль этого слабого юношу, который теперь должен был идти за ним как пленник.

IV

Выслушав донесение Хансити, его хозяин Китигоро изумился так, словно на берег в Канасуги выбросило кита.

– Вот уж верно говорят: