Наша погибель - Эбигейл Дин

– Что ж, ее можно понять.

– Согласен.

Эдвард отыскал нужный ключ и открыл дверь.

– Имей в виду, обстановка там стариковская, – предупредил он.

Думаю, так оно и было. На зеленом ковре оставались следы наших ног. Мебель из темного дерева, стены украшены фотографиями очень похожих друг на друга детей: отец и тети Эдварда, он сам с сестрой. Постепенно мир приобретал краски и четкость. Между гостиной и кухней было прорублено сервировочное окно. Эдвард открыл его и сказал:

– Заказывайте, мисс.

– Мне, пожалуйста, джин с тоником.

– К сожалению, не получится. Яичный ликер или вермут – вот и весь выбор.

– Ах вот как! Ну хорошо, тогда просто воды.

Я прошла к нему в кухню. Эдвард подставил под кран гравированные стаканы. За кухней лежала оранжерея, с двумя плетеными креслами, развернутыми в сторону океана. Однако я не стала садиться: там царил обжигающий холод.

– Дедушка построил эту оранжерею к ее восьмидесятилетию, – пояснил Эдвард. – Больше бабушка в этом мире ни о чем и не мечтала.

– Очень романтично, – заметила я и добавила, когда он нахмурился: – Я не шучу, клянусь.

В доме было три спальни. Я выбрала самую маленькую, в которой спали Эдвард с сестрой, когда были детьми. На кровати в несколько слоев лежали шерстяные и стеганые одеяла. Я уселась сверху и принялась рассматривать фотографии в рамках на туалетном столике. Эдвард, круглощекий бутуз с ужасной стрижкой; Эдвард с мороженым; Эдвард с ведерком и лопаткой.

– Сходим к морю? – предложила я.

– Почему бы и нет? Правда, там холодно.

– Ты был милым ребенком.

– Все дети такие, разве нет?

– Только не я. Я была похожа на картофелину.

Он появился на пороге и с легкой улыбкой оглядел комнату.

– Именно такой я тебя себе и представлял.

– Странно находиться здесь без дедушки и бабушки?

– Ну да. А еще странно, что в детстве этот дом казался мне просто огромным, а как только я вырос, оказалось, что это совсем не так.

– Какими они были?

Эдвард подошел к кровати и сел рядом со мной. В комнате было только одно окно, и я не видела в нем ничего, кроме тускло-сиреневого неба.

– Они были очень счастливы. Это чувствовалось сразу, стоило только зайти сюда. В смысле, в те времена. Тут царила совершенно особая атмосфера. Дед все время смешил бабушку. Она бросила работу, чтобы сидеть с маленьким папой, но я не думаю, что она была против. У нее хватало дома дел. Бабушка любила готовить. Мы все воскресенье проводили в кухне, готовя ужин. А дед выглядывал в окно и отпускал дурацкие шуточки.

Я вдруг поняла, что слушаю его затаив дыхание. Эдвард говорил совсем не так, как обычно, без намека на сарказм и иронию. Я помолчала, дабы убедиться, что он закончил.

– Было бы здорово, если бы ты с ним познакомилась, – заключил Эдвард. – Дедушка шутил еще хуже, чем ты.

* * *

Мы отправились к морю. Набережная была утыкана табличками «Свободно», прохожие еле волочили ноги, пробиваясь сквозь встречный ветер. Мы то и дело кричали друг другу: «Что, извини?» – но в конце концов сдались и дальше шли в молчании, зажмурив глаза от холода. В конце концов мы очутились в баре с красным ковром и лакированной стойкой, куда в свое время частенько заходили бабушка и дедушка Эдварда.

– Яичный ликер, да? – спросил Эдвард.

В баре я держалась настороженно, понимая, что это была плохая идея. Мы очень мило общались, но расслабляться нельзя. Последний раз я что-то ела много часов назад. Стоит немного выпить, и я размякну как дура и захочу рассказать обо всем, что чувствую. Эдвард поставил стаканы на стол и сел так, что его колени касались моих.

– Господи, у тебя руки посинели, – сказал он и зажал мои ладони между своих, теплых, с проступающими венами.

– Твои родители тоже приходили сюда? – спросила я.

– Редко. Они много работали. У нас была не очень-то отдыхающая семья.

– Отдых – это здорово, – произнесла я таким тоном, как будто сама очень его ценила.

– Ну да, так и есть. Особенно если получать удовольствие от общения друг с другом.

– А они получали?

– Не имею ни малейшего понятия, если честно. Папа с мамой между собой почти не разговаривали. То есть говорили, конечно, но только о делах. «Не забудь вечером это записать» или «На обратном пути с работы купи сливочного масла». Я даже не припомню, чтобы родители спорили. Мама вечно держалась с людьми так, как будто они сказали что-то замечательное, но на самом деле она просто забыла, что такое иметь свое мнение.

– Я всегда буду спорить с тобой, Эдвард.

– Не сомневаюсь.

– А чем занимаются твои родители?

– Мама – продавец в супермаркете, а папа много лет проработал на автозаводе, а теперь работает на железной дороге.

На летние каникулы Эдварда и его сестру отправляли в Уитли-Бей. Эдвард каждое лето сочинял всякие загадочные истории, придумывал тайны, которые нужно раскрыть. Например, кто-то свалился с маяка. «Он упал сам, – спрашивал Эдвард, – или же его столкнули?» Или, допустим, некто сбежал из банка в Парк-Вью с миллионом фунтов. Дедушка с бабушкой были просто в восторге от бурной фантазии внука, а они с сестрой ходили из отеля в паб, оттуда – в магазин и везде «брали показания» у местных жителей. Эдвард был старшим детективом, а сестра – его помощницей.

– Это меня совсем не удивляет, – заметила я.

– Я вставал на стул, – продолжил Эдвард, – и требовал, чтобы бармен разрешил мне разносить посетителям выпивку. Во все совал свой нос.

Я и сама была вундеркиндом и исправляла грамматические ошибки, которые допускали друзья моих родителей. Поэтому меня редко приглашали на дни рождения.

– И тебя никто не побил? – спросила я.

– Вот еще! Каждое лето мы были здесь маленькими знаменитостями. Нас обычно щедро угощали. Хотя, думаю, за нас расплачивались дедушка с бабушкой.

Я посмотрела на бармена, читавшего газету.

– А он тебя не помнит?

– Сомневаюсь. Я стал намного больше и уродливей, чем был тогда.

– Но ты можешь хотя бы принести мне еще выпить, если не трудно?

Эдвард обменялся с барменом парой слов, и они рассмеялись. Потом он вернулся с торжествующим видом:

– Представь, он вспомнил удивительно надоедливого маленького засранца, который советовал ему, кому больше не наливать.

– Не мог бармен тебя вспомнить.

– Разумеется, нет, – согласился Эдвард. – Но он хорошо помнит моего дедушку.

Эдвард смотрел футбол по маленькому телевизору над стойкой.

– Вот же долбаный «Ливерпуль», – ворчал он.

А я наблюдала за эмоциями на его лице: огорчением и надеждой, злорадством и разочарованием. Потом я наблюдала так за Эдвардом всю жизнь: как