Неслышные шаги зла - Галина Владимировна Романова

— Когда это случилось?

— Полтора года назад. С пневмонией я слег. В больнице провалялся месяц. Меня выписывать, а я идти не могу. Сил нет. Вот тогда-то откуда ни возьмись и объявился Сереженька-иуда. Забегал, захлопотал. Лекарства в больницу редкие привозит. Фруктами меня потчует. Всех медсестер и врачей подкупил, сволочь! Те растаяли от его подношений и выписали меня под его расписку, что я буду под его присмотром.

— Вы были против?

— Я?..

Федор Иванович надолго погрузился в раздумья. Володя даже на время посмотрел. У него еще дел много, а он тут завис.

— Я был растерян. Во-первых, домой хотелось. С ним или без него, все равно. Во-вторых, он вроде нормально себя вел. Вежливо, заботливо. Думаю, может, и правда Клавин племянник? Решил, что дома посмотрю все фотографии, найду его среди родни, тогда уж…

— Нашли?

— Нет, — сделался мрачным старик. — Ни Сережи среди многочисленной родни не нашел, ни фотографий. Исчезли все до единой. Даже те, где мы с Клавой были вместе. Когда расписывались. Когда в санатории были. Ни одного снимка в доме. Ни с родственниками, ни с нашими друзьями.

— У вас были друзья?

— Они и сейчас есть. Немного, но кое-кто жив. Я тут список составил для вас или для кого еще из полиции. Кто будет заниматься моим делом.

Федор Иванович порылся в кармане больничной пижамы в большую серую клетку, достал вчетверо сложенный лист бумаги.

— Сестрица Оленька дала бумагу и ручку. Я вот тут все записал…

Список был невелик. Состоял из трех фамилий и адресов напротив этих фамилий.

— Они все живы? — уточнил Володя.

— Год назад были живы. До тех пор, пока меня не объявили недееспособным, я с ними созванивался. Потом всё! У меня отобрали телефон. Стационарный отключили. Посадили под домашний арест. И принялись пичкать какими-то лекарствами. Видимо, ждали, что я подохну быстро. А я все никак не помираю и не помираю. — Ясные глаза Федора Ивановича наполнились слезами. — Поначалу мне удавалось его обманывать и не глотать таблетки. Спрячу во рту, потом выплевываю. Сережа это дело быстро выявил. И перешел на уколы. Ну а после них я овощ овощем. Мысли туманные, ноги-руки ватные.

Володя писал и не знал, верить или нет. Травить старика целый год? Ни у одного черного риелтора не хватит терпения, чтобы этим заниматься. Давно бы уже от него избавились. Надо бы поподробнее узнать, кто такой Нестеров Сергей Сергеевич. Где живет, кем работает, у кого снимает жилье в соседнем от Федора Ивановича подъезде? А также навестить докторов, выдавших заключение о старике. И задать им несколько вопросов.

— Почему они начали вам давать лекарства, как думаете?

— Потому что я отказался переезжать куда им хотелось. — Федор Иванович снова пошкрябал небритую щеку. — Как побриться хочется. Надо попросить персонал.

— Куда переезжать?

— В какую-то деревню собирался меня отправить. Нестеров расписывал мне, что там санаторно-курортный рай. И мне там после пневмонии с моими ослабленными легкими будет хорошо. И я-то, старый дурак, чуть не согласился, — ткнул себя сухоньким кулачком в грудь Федор Иванович. — Спасибо, мои соседки тревогу забили. Очень бдительные тетки!

— Имена, фамилии, квартиры, в каких живут? — тут же заинтересовался Володя.

Федор Иванович продиктовал. Володя записал.

— Они туда съездили и никакого санатория не нашли. Три избы покосившиеся с печным отоплением. В двух алкаши какие-то проживали. Третья пустая стояла. Мне, стало быть, предназначалась. Они мне все рассказали, и я отказался от переезда. И начал потихоньку племянника из дома теснить. И тогда он, паскуда редкая, начал меня каким-то дерьмом пичкать. И по врачам таскать. Я сижу в кресле-каталке, слюни текут, глаза слезятся, голова трясется, ни на один вопрос ответить не могу, которые врачи задавали. Меня и признали недееспособным. А он опеку оформил. Только не племянник он никакой. Самозванец.

— Федор Иванович… — Володя отложил папку, на которой писал протокол, в сторону. — Вы умный человек. Понимать должны, что год — это довольно большой срок для преступников. Они бы давно от вас избавились, если бы хотели…

— Конечно, давно бы избавились, — не стал старик спорить. — Если бы не соседки мои. Ох, они его каждый раз, как встретят, чехвостят! И полицией грозят. Он и не спешил — Серега-то. А тут, на днях, слышу разговор его с кем-то по телефону. Жаловался он кому-то, что устал и пора заканчивать со мной. Мол, все и так затянулось на год.

— Он как-то называл своего собеседника? По имени называл? — насторожился Володя.

— Святой, — ответил старик.

— Святой? — изумился Воробьев. — Вы не ослышались?

— Нет. И в тот момент мне еще не вкололи никакой дряни, чтобы я перепутал что-то. Он четко сказал ему: «Святой, я устал, пора кончать с дедом. Год прошел, все тихо. Никто не объявился из родни. Хату пора оформить». — Федор Иванович не сдержался и заплакал. — И тогда я понял, что надо бежать. Если не сбегу, они меня прикончат. Лекарствами или как еще. Но они мне кололи и кололи дрянь эту, и сил у меня не было. А потом вдруг пару дней ничего не кололи. Таблетки начали давать.

— А кто? Кто ставил вам уколы? И таблетки давал кто?

— Девчонка какая-то. Серега с ней ласковый был.

— Называл как-то? По имени?

— Не. Лапуся, и все. Так вот, в тот день, когда я ушел из дома… — Федор Иванович резко выпрямил спину, глянул с тревогой. — Вы не подумайте, что я полоумный и побежал в одних трусах. Они вытолкали меня из дома. Сначала дали что-то под язык. Какую-то синюю таблетку. Я с нее сделался как пьяный. Лапуся эта меня к двери подвела. Открыла ее и говорит: «Идите, Федор Иванович, на прогулку». Спрашиваю, а куда идти-то? А она: «Куда угодно. Хоть в лес». И все, дальше все в тумане. Ничего не помню.

— Вас нашли в парке на скамейке, полностью дезориентированным. Вы даже не могли вспомнить свое имя. Замерзли очень.

Володя подписал протокол сам. И попросил подписать Федора Ивановича. Тот сделал это не сразу. Попросил Володю зачитать. Он послушно зачитал написанное, закончив словами, что со слов записано верно.

— Все верно, — подтвердил старик, подписывая документ. — Что же мне делать-то теперь, капитан? Скоро выпишут. Идти куда?

— Домой, — подумав, порекомендовал Воробьев.

— А там эти!

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Володя и, попрощавшись, ушел.

Он сто слов подобрал для доклада руководству. Все не годились, чтобы звучать убедительно. Его с его заботой и тревогами о судьбе Федора Ивановича могут высмеять и послать