Искатель, 2010 № 11 - Журнал «Искатель»

кабинет, закрылись в нем с руководителем училища — преклонного возраста бородачом. Потом один из оперов устроился в бухгалтерии, другой зарылся в бумаги в учебном отделе, а сам Ховля в освобожденную для него комнату стал по одному приглашать учащихся.

Преподаватели Стас и Виктор подскочили к Гончакову:

— Кто это?

— Да раздолбаи одни...

— Роют, копают! — Руки у Стаса тряслись.

— Где ж нам теперь похмелиться? ~ обиженно пробубнил Виктор.

— А я чего могу поделать? — произнес Гончаков. — Если очень хотите, ждите конца занятий — и поехали ко мне домой.

— Попроси! Попроси их отседова. Деликатно... Они ведь, как я понимаю, твои бывшие... — заканючил Стас.

— Попробую, но боюсь, что из этого толку не будет.

Гончаков заглянул в комнатенку, надеясь заговорить с Ховлей, но тот только фыркнул, занятый разговором с перепуганным учеником.

Громом среди ясного неба пронеслось известие: Виктора и Стаса увезли с собой милиционеры. Их уличили в поборах.

Педагогический коллектив закипел, как разворошенный улей, все забегали и теперь испуганно смотрели друг на друга, ожидая следующего набега непрошеных гостей, а директор вызвал к себе Гон-чакова.

— Владимир Григорьевич! Умоляю вас, покиньте училище... Они ведь не оставят нас в покое, пока вы тут... Верю, за вами ничего нет, но поймите и меня... Ведь весь учебный процесс парализовало... Я сам не знаю, где буду завтра...

Гончаков прищурился на бородача:

— Мою трудовую...

Он чувствовал себя взъерошенным зверьком, который и на волка бросится и обратит в бегство... Терять ему уже было нечего...

Снова сел за печатную машинку, которая оставалась, быть может, его последним, если не иметь в виду крайних средств, орудием борьбы.

Еще не зная, куда пошлет новое послание, застучал по клавишам.

Вкратце изложив обстоятельства дела об убийству опиравшееся на явки с повинной, глубже заглянул в природу этих порой сомнительных доказательств.

Что же такое явка с повинной?

Это признание.

Но какое!

И здесь Гончаков обратился к примерам подобных признаний, которые уже после судебных разбирательств и вынесения приговоров оказывались вовсе и не добровольными... Всплывали истинные исполнители преступлений, а те, кто с чьей-то легкой руки говорил о своей причастности к грабежам, разбоям, другим насилиям, оказывались невиновными.

Возникал вопрос: насколько веским доказательством можно считать явку с повинной?

Он вспомнил классический случай, описанный в маленьких трагедиях Пушкина, который, казалось бы, и с правом ничего общего не имел, но расставляет свои акценты.

Сальери в предсмертной исповеди сказал священнику, что отравил Моцарта. Других доказательств этому не было.

И Александр Сергеевич, образованнейший человек, не в пример многим юристам, не оперся на одну эту исповедь, выражаясь современным языком — «явку с повинной», а написал: «Все говорят: нет правды на земле, но правды нет и выше». Великий поэт и знаток сердец не поверил в голословное высказывание и усомнился.

А вот судьи, с высшим образованием, поверили только одной бумажонке... И влепили по пятнадцать лет! И это тогда, когда он — следователь Гончаков — имел неоспоримые доказательства невиновности... Широты ума, видимо, не хватило судье Бугрову и просто обычного человеческого сердца.

Гончаков упомянул, что в деле имеются неопровержимые сведения об убийцах: о росте (не более метра шестидесяти!), а все осужденные выше метра восьмидесяти, о возрасте — избивавшим все давали шестнадцать лет, а осужденным — по двадцать...

Все исказил варяжский судья Бугров!

В заключение напечатал, что он, как следователь, делал все, что должен был сделать всякий уважающий себя человек.

Гончаков уже и не помнил, куда послал он это свое откровение, но... именно оно, возможно, из-за ссылок на пушкинского Сальери, и сыграло решающую роль — уголовное дело запросили в столицу, и вскоре оно вернулось на доследование...

9

Прокурор швырнул том уголовного дела Чижову:

— Пушкина надо читать!

Чижов, проглотив пилюлю, закрылся в своем кабинете и долго созванивался с Гончаковым, предлагая представить конкретные доказательства невиновности ребят.

Гончаков воспрянул духом и, не покладая рук, забегал в поисках уже почти выпавших из памяти адресов, фамилий.

Привел к Чижову заведующую столовой.

Прокурорский следователь, вместо того чтобы записывать ее показания, где были в тот вечер оказавшиеся на скамье подсудимых парни, принялся давить:

— Мария Тимофеевна! Это ведь было черт-те когда. И вы вряд ли можете все вспомнить... Ведь правда?.. Вам только нужно сейчас сказать, что это было, может, и так, а возможно, и нет. Ведь никому не нужна ваша категоричность...

— Но если это было именно так! — возмутилась заведующая.

— Вы неисправимы, — закачал головой Чижов. — Ладно... Вы знаете, что вами интересуется Ховля?..

— Ой, не надо Хобли!

О настырности милицейского оперуполномоченного были наслышаны многие работники сферы услуг города.

— Вот видите, а вы все на какую-то память ссылаетесь. Да нет ее у вас, этой памяти, вот что я вам скажу!

— Но ребята были на вечере, это я как сейчас помню!

— Мария Тимофеевна...

— Нет, грех на душу не возьму!

— Как бы вам свои грехи не пришлось замаливать в другом месте.

— На что вы намекаете?

Заведующая столовой вышла из прокуратуры в состоянии, близком к обморочному: несколько часов допроса давали о себе знать.

Гончаковское упорство вынуждало Квашнина действовать. Узнав фамилии людей, недовольных осуждением парней, полковник вызвал к себе Кулова.

— Ты знаешь, что р-одители Ку-р-ашкина пишут во все инстанции?

— Какого еще Курашкина, — не сразу понял, о ком идет речь, Шимон.

— Слушай, ты! — ударил кулаком по столу Квашнин.

— Я, я... вспомнил-л...

— Так вот... Ты должен все р-азузнать п-р-о Ку-р-ашкиных, кто они, что они? Нужно им p-от заткнуть!

Как только после разговора с начальником Куцов оказался в своем кабинете, шею ему обвили гибкие руки. По их белизне догадался: она.

— Надеюсь на тебя, сладенький! — мягко зазвучало в ухо.

Развернувшись, он сошелся глаза в глаза с управленческой красоткой.

Изрядно продрогнув — зима выдалась малоснежная и на редкость холодная, — Шимон Аронович нашел Курашкиных. Те тоже узнали своего первого следователя и набросились на него с криками:

— Это ваша работа! Это вы все слепили...

— Не я же дело в суд направлял! — отбивался Шимон Аронович.

— Следователя Гончакова за что выгнали? — распалялась Курашкина.

— Пил, — ответил кадровик. — Успокойтесь! Успокойтесь! А то у нас разговора не получится...

Когда Куцов изложил цель своего визита, в квартире сначала поднялся невообразимый шум.

— Они хотят нам бросить кость! — Курашкина со скалкой в руке погналась за Куцовым. — Они хотят нас купить!

— Остынь, люди дельное предлагают, — схватил жену за руку Курашкин. — Лешку-то не вернешь... А вот компенсацию получить можно...

Он отвел в сторону насмерть перепуганного Шимона.

— Я забыл, как вас...

— Да какая разница, — Куцов бросал испуганные взгляды