Шпионская леска - Лен Дейтон

приоткрыть их крошечные капоты, взору его предстали бы совсем уже микроскопические детальки — Вернер был настоящим мастером… Помню, целую неделю он почти не выходил из дому, сидя в своей импровизированной мастерской, при этом он ужасно волновался — а вдруг не получилось? Впрочем, все его опасения оказались напрасными.

Едва мы успели перекинуться несколькими фразами о «старом разбойнике Ланге», как в комнату вошла Ингрид Винтер.

— Берни останется у нас, — сообщил Вернер. Однако в голосе его не чувствовалось радости. Что поделаешь — таков был Вернер.

— Очень хорошо, — отозвалась Ингрид.

Внешне Ингрид походила на застенчивую, закомплексованную старую деву — я нисколько не сомневался в том, что она сознательно играла эту роль. Ингрид не красила седеющие волосы, носила скромные шерстяные платья. Но, узнав эту женщину поближе, я понял, что внешность ее обманчива: она была человеком огромной силы воли. Что, видимо, в ней и привлекло Вернера.

— Та женщина снова приходила, — недовольным голосом сказала Ингрид, глядя на Вернера. В ее тоне звучало осуждение.

— Герцогиня?

— Эта англичанка. Ты что-то говорил мне о ней.

— И что же ей было нужно? — спросил Вернер.

— Герцогине здесь нравится, — вставил я. — Она надеется, что со временем тут будет некое подобие клуба для ее приятелей.

Вернер нахмурился. Ингрид внимательно следила за выражением его лица, но сама оставалась абсолютно спокойной.

— Ингрид боится, что дело этим не ограничится, — сказал Вернер.

— Что имеется в виду?

— Я рассказал ей о Фрэнке. — Вернер умолк, вероятно, полагая, что исчерпывающе ответил на мой вопрос. Я не спускал с него вопросительного взгляда, и ему пришлось пояснить свою мысль: — Фрэнку приглянулось это местечко. По-моему, это очевидно.

— А по-моему, нет. И вообще, чего ты так испугался?

Вернер налил себе еще стакан содовой, слегка подкрасив ее «Ундербергом». Отхлебнув глоток, произнес:

— По-моему, ребята из твоей конторы зачастили сюда не без ведома Фрэнка. Они будут информировать его обо всем, что услышат или увидят здесь.

Этот бред, в сочетании с явно завышенной оценкой Фрэнка и его команды, свидетельствовал о чисто немецком менталитете Вернера. Фрэнк, напротив, был типичный англичанин. Талантливый лентяй и приспособленец, он никогда не стал бы тратить время на что-нибудь подобное.

К тому же Вернер был безнадежным провинциалом — типичным немецким бюргером. У них с Фрэнком диаметрально противоположные взгляды на жизнь — поэтому, наверное, они недолюбливали друг друга. Конечно, я никогда не решался высказать Вернеру все, что думаю о нем, — зачем зря расстраивать человека? Сам Фолькман считал себя либералом и космополитом. Обычное дело, большинство богачей, успевших поездить по свету, считают себя таковыми…

— Не расстраивайся, Вернер, — сказал я. — Как бы то ни было, ты не обязан угощать их бесплатно. Заработаешь на них…

Вернеру моя шутка не понравилась.

— Да нет, Берни, ты ничего не понял. Пускай ребята Фрэнка сюда заходят. Просто я не хочу, чтобы они превратили мой отель в английскую пивную. И потом, Берни, — он понизил голос, взглянув на меня многозначительно, — неужели ты не понимаешь, что, коль скоро ты вхож в это заведение, они будут шпионить за тобой.

Я промолчал, не зная, что ему ответить. Неожиданно в разговор вступила молчавшая до сих пор Ингрид. Мне казалось, что она слушает речи Вернера без особого внимания: наверное, он уже делился с ней своими тревогами по поводу того, что ребята из отдела превратят заведение тетушки Лизл в английский паб. Как только возникла пауза, Ингрид вставила:

— Они действительно интересуются Бернардом. Я сама слышала, как они говорили о нем и о его жене.

Моя жена! Жена! Мое внимание переключилось на Ингрид. Мне хотелось узнать все подробности. Ингрид рассказала, что сегодня вечером в бар приходила Герцогиня. Она заказала джин с тоником и развернула «Дейли экспресс». Не так давно Вернер выписал для отеля английские и французские газеты — тетушка Лизл ограничивалась немецкими. Их раскладывали возле гардероба на деревянной газетнице. Вслед за Герцогиней в бар вошли еще двое сотрудников отдела, мужчина и женщина, подсели к ее столику.

По описанию Ингрид я понял, кто эта женщина: манера говорить, шарф, бриллиантовая заколка в форме подковы — сомнений быть не могло, в бар приходила Пинки собственной персоной. Пинки не спутаешь ни с кем — пожалуй, это ее главное качество. Отец Пинки прославился разведением рысаков, а брат — скандальными похождениями в ночных клубах, смаковать которые считали своим долгом все бульварные газеты. Я хорошо помнил, как Пинки пришла в отдел. Незадолго до того она развелась с неким Кэноном, капитаном Королевской конной гвардии, решившим променять воинскую службу на страховой бизнес. Пинки утверждала, будто главной причиной развода было то, что она не вынесла вида своего мужа в цивильном платье. Вскоре бедняга Кэнон угодил за решетку по обвинению в мошенничестве — после этого печального инцидента Пинки вернула себе девичью фамилию.

Облокотившись на стойку бара, Ингрид прислушивалась к разговору трех англичан.

— Если человек потерял жену, — произнесла Пинки, — это свидетельствует о его легкомыслии. — Она громко рассмеялась и попросила принести еще один джин с тоником.

— А что телефонные разговоры? — поинтересовался мужчина. Светлые волосы, расчесанные на прямой пробор, щегольский костюм, рубашка горчичного цвета. Конечно, это был Ларри Бауэр, решивший угостить Пинки стаканчиком джина после тяжелого рабочего дня «под крышей» в Шарлоттенбурге.

— Все его разговоры прослушивались с той самой минуты, как она исчезла… Записи у Фрэнка.

— И все-таки они его уволят, — задумчиво протянул Бауэр.

— Ты же знаешь, как работают в отделе, — возразила Пинки. — Сначала им надо удостовериться, что он непригоден для дальнейшей службы. На это уйдет уйма времени. Так что на днях этого не случится.

— Ни разу ее не видел, — сказал Бауэр. — Что это за женщина?

На вопрос Ларри ответила Герцогиня:

— Красавица. Настоящая красавица. Для меня их брак всегда был загадкой. Ее руки домогались десятки мужчин. По-моему, она просто привораживала их. Знаете, бывают такие женщины.

— Никогда не могла понять, что у нее на уме, — сказала Пинки. — В ней была какая-то тайна. Редкая женщина.

— Думаю, она тратила немало денег на тряпки, — произнесла Герцогиня, — но, положа руку на