Шпионская леска - Лен Дейтон

по-прежнему был безупречен: наверняка он содержал человека, который гладил его костюмы с Сэвил-роу, чистил до блеска обувь ручной работы и следил за жесткостью воротничков его рубашек, купленных на Джермин-стрит.

— Слышал о моем сыне? — спросил Фрэнк, шаря по карманам.

— Нет, а что такое?

Фрэнк никогда не скрывал, что мечтает о том, чтобы сын поступил на дипломатическую службу. Он заранее готовил почву, почти не сомневаясь, что его мечте суждено сбыться. Поэтому, когда парень забрал документы из Кембриджа и заявил, что собирается учиться на гражданского летчика, Фрэнк сначала просто не поверил своим ушам. И лишь спустя три или четыре года, когда сын уже успел зарекомендовать себя неплохим пилотом, Фрэнк осознал, что его отпрыску уготована такая же судьба, как и ему, — судьба, полная риска…

— Не прошел медкомиссию.

— Фрэнк, мне очень жаль…

— Да, Бернард, для пилота это равносильно смертному приговору. Он так и сказал мне по телефону: «Папа, меня приговорили к смерти!» Знаешь, до сих пор я, кажется, так и не понимал, как много это все для него значит. — Фрэнк нервно облизал губы. Я понял, что Фрэнк никому еще не рассказывал о сыне. — Мне всегда казалось, что работа летчика — такая однообразная, скучная… Чтобы парень с его способностями, с его успехами в учебе сел за штурвал — у меня это в голове не укладывалось!

— Что же он теперь будет делать? — спросил я.

— Сперва ему надо прийти в себя от шока. — Фрэнк постарался улыбнуться.

— Все образуется. Ему подыщут работу на земле. Будет хорошим диспетчером, а там, глядишь, выбьется в начальники. — Я знал, что Фрэнку будет приятно услышать такие прогнозы.

— Все не так просто, Бернард, — вздохнул Фрэнк. — Слишком много их сейчас развелось — безработных летчиков. Он ведь ничего в жизни не умеет, только сидеть за штурвалом. Боюсь, что и диспетчерская работа не для него. — Фрэнк по-прежнему рассеянно шарил по карманам. Наконец он достал желтый клеенчатый пакетик с табаком. Вынув вишневую трубку из верхнего кармана пиджака, он продул ее.

— Я не уверен, что здесь можно курить, Фрэнк, — сказал я. — Кажется, Вернер ввел новые порядки.

— Чепуха! — отмахнулся Фрэнк и стал набивать трубку, уминая табак большим пальцем правой руки.

Появилась Клара с джином и тоником. Завидев в руках Фрэнка трубку, она строго произнесла:

— У нас не курят, герр Харрингтон!

— Да ладно вам… — улыбнулся Фрэнк.

Но Клара был непреклонна, она погрозила Фрэнку пальцем и сказала:

— Трубка! Курить трубку строго запрещено!

Фрэнк молча улыбался. Клара пожала плечами и удалилась. Не думаю, чтобы она лично была заинтересована в борьбе с курением, просто выполняла распоряжение хозяина.

Похоже, строгое предупреждение подействовало на Фрэнка: он продолжал вертеть трубку в руках, но так и не решался зажечь ее. Сначала мне показалось, что он по-прежнему думает о сыне, но вскоре я понял: дело в другом.

— У меня для тебя есть хорошие новости, Бернард, — сказал Фрэнк.

— Какие?

— Ты свободен. — Не увидев на моем лице ожидаемого ликования, он продолжал: — Ты свободен, можешь ехать в Англию. Все обвинения сняты. Не будет ни суда, ни трибунала.

— Понятно.

— По-моему, тебе ничего не понятно! Слышишь, что я говорю: все обвинения против тебя будут сняты.

— Будут? Мне послышалось, вы сказали: уже сняты…

— Что-то ты больно придирчив, Бернард!

— Возможно.

Фрэнк закашлялся. Что это, нервы? А может, просто табак попал в горло?

— Правда, остаются еще некоторые формальности, Бернард. Уверяю тебя, сущий пустяк.

— Пустяк? Может быть, в Лондоне вы получили задание приставить мне к виску пистолет? Тоже, в принципе, пустяк, не так ли? — Я выглянул в окно. Небо снова затянулось тучами. Что подарит на сей раз берлинское небо: снег или дождь?

— Не говори глупостей, Бернард. Никто тебя убивать не собирается.

— А что за формальность?

Фрэнк постучал трубкой по столу.

— Нам бы не хотелось, чтобы ты опубликовал свои мемуары в одной из воскресных газет. — Он широко улыбнулся, словно говорил о заведомо невозможном предприятии, словно появление моих воспоминаний в газете было столь же вероятно, как прыжок с зонтиком с Биг-Бена. — Еще мы надеемся, что ты не станешь подавать в Верховный суд… — Фрэнк снова широко улыбнулся.

— Подождите, Фрэнк. Вы говорите, мне нельзя соваться в Верховный суд? Но это ограничение относится только к сотрудникам отдела… — Я внимательно посмотрел на Фрэнка: он так же спокойно постукивал по столу трубкой. — Так к чему этот дурацкий приказ о моем аресте? Избавиться от меня хотели? Думали, убегу? Они что, считали, что я уйду на Восток?

— Упаси Бог!

— С точки зрения отдела, это упростило бы многое, не так ли? Драпани я на Восток, значит, я предатель, изменник… Может, для них это удобнее, чем тащить меня в английский суд или даже в военный трибунал в Берлине…

— Успокойся, Бернард. Речь идет исключительно о формальностях: надо подписать бумажку о неразглашении, и все.

— Выходит, меня уволили? Это и есть окончательное решение «проблемы Сэмсона»? Меня стреножат и отправят пастись на тихую лужайку?

— Успокойся, Бернард.

— Так что же они решили? Не травите душу!

— Они хотят, чтобы ты сам ушел в отставку… Подашь заявление, поработаешь годик, и все.

— А моя пенсия? Выходное пособие?

— Все будет в порядке.

— Узнаю почерк Моргана. Проторчу год в какой-нибудь канцелярии, без доступа к секретным документам. Если буду вести себя хорошо и подпишу сотню бумажек о неразглашении, могу рассчитывать и на пенсию. Но стоит мне чем-то не угодить начальству за эти двенадцать месяцев — вышвырнут на улицу без гроша в кармане.

— Не такой уж плохой вариант, Бернард.

— Но ведь все будет именно так, как я сказал?!

— Это с какой стороны посмотреть. Надеюсь, ты понимаешь, что в таком варианте есть и свои преимущества. Ты сможешь достойно выйти из весьма скользкой ситуации.

— Это не ответ!

— Подожди, Бернард.

— Но я ведь не сделал ничего плохого! И они это прекрасно знают!