Шпионская леска - Лен Дейтон

мне необходимо было выпить чашечку крепкого кофе. Я спустился в столовую — буфет был сейчас закрыт на ремонт — и присел за столик к тетушке Лизл. Лизл подала знак Кларе, чтобы та принесла кофе. Верная Клара поспешила выполнить распоряжение хозяйки. Лизл упорно называла Клару «das Dienstmädchen»[7] — словно девочку на побегушках, только что нанятую на работу. Клара же работала в отеле со дня его открытия, более того, она служила экономкой в семье Лизл еще тогда, когда и отеля-то не существовало. Это была худенькая живая старушка, в накрахмаленном белом фартуке с кружевами и тяжелым узлом седых волос — все как в те годы, когда Клара только начинала работать на Лизл…

— Пожалуйста, — Лизл чеканила каждое слово, — положи в кофеварку поменьше кофе!

— А вдруг кому-нибудь захочется покрепче? — робко возразил я, но Лизл решительно махнула рукой Кларе, мол, тут распоряжается она.

Когда Клара отошла достаточно далеко, Лизл склонилась ко мне и прошептала:

— Она просто транжирка! А знаешь, сколько я плачу за кофе?

Краем глаза я заметил, что Клара обернулась в нашу сторону, пытаясь уловить слова хозяйки. Мне очень хотелось сказать Лизл, что ей пора сбавить свою активность и целиком положиться на Ингрид и Вернера, но я вовремя вспомнил, что моя предыдущая попытка кончилась взрывом негодования пожилой дамы. Лизл бурно доказывала мне битых полчаса, что ее рано еще списывать со счетов, что никто не разбирается в хозяйстве, как она. Оставалось только восхищаться дипломатическими талантами Вернера и Ингрид, если им удалось все же сделать ремонт в отеле, не накликав на себя лавину гнева престарелой тетушки.

Столовую они полностью переоборудовали: стены отделали панелями из натурального дерева, старые гравюры заменили современными акварелями с видами берлинских улиц. Из прежнего убранства остался лишь рисунок Георга Гроса над столиком у окна, именно за этим столиком любила сидеть старая Лизл. Некий недоброжелатель тетушки съязвил как-то, что и сама она напоминает этот рисунок: вся в черно-белых тонах, полная контрастов — живая карикатура на берлинскую жизнь 30-х годов. Вот и сегодня Лизл как бы подтверждала справедливость этой шутки — черное платье с длинными рукавами, густо накрашенные веки, бледное лицо…

Клара принесла кофе, жидкость без цвета, запаха и вкуса. Я промолчал. Лизл могла радоваться — экономия налицо. Сама она налила себе в чашку молока — кофе ей не хотелось. Завтраком тетушке Лизл служило красное яблоко, кусочек эмментальского сыра и тоненький ломтик ржаного хлеба. Острым кухонным ножом она отрезала от яблока крошечные кусочки и аккуратно отправляла их в рот, стараясь не смазать яркую губную помаду.

— Вечно у Вернера новые идеи! — неожиданно сказала Лизл, словно мы продолжали начатый разговор. — Вечно у него новые идеи! К тому же он такой настырный!

— Что за идеи?

— Он поднял старые регистрационные книги и теперь на компьютере пишет письма всем, кто останавливался здесь за последние пять лет. Еще завел специальную книгу, в которой записывает не только имена и фамилии постояльцев, но и всякие подробности об их женах — их имена, претензии к мужьям.

— Замечательно! — воскликнул я, как бы не замечая, что лицо Лизл в недоумении вытянулось. — Отлично придумано, не так ли?

— Я много лет обходилась без этого — и ничего! — Лизл уклонилась от ответа на мой вопрос, но и не стала говорить, что нововведения Вернера стоит отменить. Наверное, ей самой интересно было посмотреть, что из всего этого выйдет.

— У Вернера хорошая деловая хватка! — сказал я.

— А эти вечера с игрой в бридж! — вздохнула Лизл. — Люди Фрэнка Харрингтона приходят к нам играть в бридж. Англичане ведь любят бридж, не так ли?

— Некоторые англичане! — уточнил я.

Лизл рассмеялась. Еще бы: она по сравнению со мной была королевой бриджа. Кокетливым движением руки Лизл прикоснулась к уголку глаза, поправив накладные ресницы.

— Вернер мне как родной сын, — проговорила она.

— Он очень любит вас, Лизл, — сказал я. Я говорил сущую правду: разве не о любви Вернера к тетушке Лизл свидетельствовали все те жертвы, на которые он пошел ради ее отеля.

— И он любит этот дом, — улыбнулась Лизл, откусывая очередной кусок яблока. Она с надеждой смотрела на меня, надеясь, что я поддержу беседу о доме.

— Да, — кратко ответил я. Странно, что мне раньше не приходила в голову эта мысль: ведь Вернер родился в этом доме во время войны. Здесь он провел свои детские годы. Должно быть, с домом Лизл у него были связаны какие-то светлые воспоминания. Как странно, что он ни разу не говорил со мной об этом! — И еще, — продолжил я, — в этом доме живет ваша племянница.

— Ингрид, — кивнула Лизл. — Да, она моя племянница.

— Конечно, — улыбнулся я. Раньше Лизл говорила всем и каждому, что Ингрид — незаконнорожденная дочь ее сестры, а потому не может считаться ее племянницей. И вот — неожиданная перемена. Выходит, Ингрид удалось покорить сердце тетушки.

— Ты куда-то спешишь? — спросила Лизл. — Все время на часы посматриваешь.

— Надо сходить в банк. На мой счет должны перевести деньги, а я немного задолжал Фрэнку.

— Да, думаю, у Фрэнка полно денег, — заметила Лизл и, поерзав на стуле, поморщилась. Таким образом она выразила и восхищение щедростью заимодавца Фрэнка, и моей честностью как должника.

Я уже встал, чтобы уйти, но Лизл остановила меня:

— Кстати, я все время забываю передать тебе те вещи, которые остались от твоего отца. Надо бы в них разобраться.

— Что за вещи?

— Пистолет, военная форма, насквозь проеденная молью, — он почти никогда не носил ее, только в исключительных случаях, раскладушка, которую твоя мама давала на время фрау Грибен, английские книги — по-моему, Диккенс, табуретка на одной ножке, матрас… Еще осталась целая кипа бумаг — счета, квитанции… Собиралась выбросить все на помойку, но потом решила: вдруг они тебе пригодятся?

— А где вы нашли эти бумаги?

— В старом письменном столе. Твой отец так торопился, когда уезжал. Сказал, что еще вернется и все разберет, но, видишь, все забыл! Сам знаешь, какой он был рассеянный. А потом я стала использовать эту комнату под кладовку и сама позабыла обо всем.