Преследователь - Синди Доусон

никого нет, детка. Не может быть. Скорее всего, это был енот или койот, который рыскал в поисках еды. Это место находится далеко от цивилизации. Животные нередко подходят близко, когда чувствуют запах потенциальной добычи.

Его ласковый тон пытается успокоить гнев, бурлящий в моей груди. Но это не то, что может сдержать мое возмущение. Он снова назвал меня деткой. Я не могу отрицать, что это короткое слово что-то значит для меня. Это похоже на притязание в самом простом смысле.

Скотт не обращает внимания на мою упрямую позу и сокращает расстояние между нами, нежно притягивая меня в свои крепкие объятия. Его обнаженная кожа обжигает мою, пробуждая чувства, которые я испытывала пару часов назад.

Я не сопротивляюсь, хотя и хочу. Но правда в том, что я замерзла, измотана и возбуждена.

— Давай встанем с пола, — шепчет он мне в волосы. — Иди полежи со мной на диване.

Я позволяю ему вести меня, мои ноги онемели от холодных досок. Мы переступаем через груду мусора и направляемся к потертому кожаному дивану. Скотт берет дополнительное одеяло с нашей импровизированной лежанки на полу, встряхивает его и устраивается поудобнее, притягивая меня к себе.

Огонь в камине почти погас. Лишь тлеющие угли еще хранят свое тепло, но я не встану, чтобы снова разжечь его. Это будет еще один выбор, о котором я, скорее всего, пожалею утром.

— Я не буду спать, — шепчет он, касаясь губами моего виска. — Я буду охранять тебя, пока ты спишь. Теперь ты в безопасности, Ава. Ничто тебя не потревожит, даже кошмары. Я обещаю.

Я киваю в ответ, но не совсем верю его словам, какими бы искренними они ни были. Как Скотт может защитить меня от того, чего сам не признает? От того, чего я даже не понимаю.

Я крепче прижимаюсь к нему, пытаясь позволить ровному биению его сердца погрузить меня в бессознательное состояние или заставить почувствовать себя в безопасности.

Когда я закрываю глаза, мне не становится легче. Потому что я знаю, что слышала, и в глубине души понимаю, что это началось не сегодня.

Мои мысли возвращаются к прошлой ночи, когда я проснулась с криком, убежденная, что увидела что-то за обшарпанными шторами, задернутыми на окне. На долю секунды там мелькнула фигура, смотревшая прямо на меня. Я знаю это.

И все же в тот раз я ему поверила. Это был просто очередной кошмар. Но в какой момент я уже начну обращать внимание на убедительные доказательства? Если что-то произошло трижды, то это не совпадение, и такое нельзя игнорировать.

Что, если там что-то есть? Что-то, о чем Скотт не должен знать — во что он не должен верить.

Только я.

Что, если оно наблюдает и чего-то ждет? Но чего? Эта мысль укореняется в моем сознании, проникая глубоко под кожу.

Как бы крепко я ни обнимала Скотта и как бы ровно ни дышало его тело подо мной, я не могу избавиться от ощущения, что мне это не мерещится.

Там что-то есть.

И оно еще не закончило со мной.

ДВЕНАДЦАТЬ

СКОТТ

Я не сплю. Точнее, не совсем. Если бы передо мной были часы, я бы смотрел, как секундная стрелка движется по циферблату последние несколько часов. Я не мог закрыть глаза после всего, что произошло между нами прошлой ночью.

Моя рука обвивается вокруг тела Авы. И я испытываю облегчение от того, что она наконец-то уснула. Но мои мысли витают где-то далеко, терзаемые чувством вины и сомнениями в правильности того, что я с ней сделал.

Мне следовало чувствовать удовлетворение. Я был на пике своих возможностей. Но вместо этого у меня такое ощущение, будто я переступил неоновую предупреждающую черту, за которую уже не вернусь. И эта черта была не только с ней, но и со мной, и с ее отцом. С человеком, который был моим лучшим другом задолго до рождения Авы.

Господи, что я натворил?

Я смотрю в потолок, стиснув зубы. Я должен был это прекратить. Но не сделал этого. И что еще хуже? Я не хотел этого делать. Чувство вины не избавляет от желания. Оно не отменяет растущую потребность выскользнуть из-под нее и разбудить, погрузив язык в ее киску.

Даже сейчас я чувствую ее вкус на своих губах, слышу ее стоны, ощущаю, как она прижимается ко мне, словно я — единственный спасательный круг на тонущем корабле.

Но потом раздался стук в дверь, и ее крики прорвались сквозь мой бессознательный туман. Страх в ее глазах должен был сказать мне все, что я хотел знать. И все же я сомневался в ней, как какой-то снисходительный придурок.

Ава доверилась мне, а я развернулся и швырнул это ей в лицо в тот момент, когда был ей нужнее всего. Удар в грудь, когда она отстранилась, все расставил по своим местам. Я подвел ее. Теперь уже неважно то, что я не до конца понимаю, что происходит здесь, в домике. Я просто знаю, что Аве нужно как можно скорее уехать отсюда.

Аккуратно высвобождаясь, стараясь не разбудить ее, я вылезаю из-под одеяла. Она что-то бормочет и глубже зарывается в подушку, но не открывает глаз.

Хорошо. Ава заслуживает отдыха. Хотя бы для того, чтобы мы оба подольше не вспоминали о том, что произошло этой ночью.

Я натягиваю фланелевую рубашку и джинсы, зашнуровываю ботинки и беру куртку с крючка у двери. Выйти на улицу и оказаться в холоде — это настоящий шок для организма. За ночь огонь погас, но тепла, исходящего от тела Авы, было более чем достаточно, чтобы согреться.

Утренний свет странным образом преображает все вокруг, как розовые очки после бурной ночи. На рассвете в лесу уже не так жутко. Воздух свежий, но не такой морозный. Бледно-голубое небо вытесняет грозовую серость, которая царила над нами с тех пор, как нас завалило снегом. Небо над головой впервые за несколько дней чистое.

Утро прекрасное, но где-то на задворках сознания все еще звучит тихий шепот, предупреждающий, что все может быть не так, как кажется. Я отгоняю эти мысли и иду к своему джипу.

Он наполовину засыпан снегом в том месте, где я припарковался позади крошечного седана Авы. Снег обледенел и стал тяжелым, он прилип к днищу машины, словно не собирается его отпускать. Я беру лопату в сарае и расчищаю дорожки несколько часов. Так долго, что у меня начинает болеть спина, в куртке