Кот – агент ФБР - Гордон Гордон

выведет вас сегодня ночью прямо к воровской малине. Он храбрее почти любого человека. Он не побоялся бы пойти под пули. У нас тут дальше по улице живет полицейский пес, самый огромный полицейский пес, какого вы видели в жизни, но он сюда не ходит, с тех пор как Чок год назад дал ему прикурить.

Майк милостиво добавил:

– Я отложу запуск последней ракеты на завтра.

– Буду вам очень обязан.

Майк ушел, и Ингрид ушла вслед за ним. Проходя мимо Зика, она остановилась совсем рядом.

– Вы такой уверенный, – сказала она. – Хотела бы я, чтобы мальчишки у нас в школе были похожи на вас, но они, говоря откровенно, вам в подметки не годятся. Абсолютно.

Когда она ушла, Зик снова уселся в кресло, голубое, как яйцо малиновки, и провел своими длинными тонкими пальцами вдоль жесткого шнура отделки. Чок сделал паузу в своем омовении, чтобы пристально взглянуть на него, и Зик ответил ему таким же пристальным взглядом.

– Это взаимно, приятель. Взаимно.

Ждать оставалось еще два часа.

На кухне Ингрид смешала себе порцию мороженого.

– Он меня ненавидит. Он меня просто ненавидит. И это так больно. Я только пыталась помочь ФБР снять отпечатки пальцев и все остальное. Но он думает, что я помогала врагу, и он никогда больше не будет спать на моей постели. После того, что произошло, он направился прямо в твою комнату. Он вел себя так, как будто меня вообще не существует. Когда я попыталась с ним помириться, он ушел, даже не повернув головы на прощание.

– У него это пройдет, – сказала ей Пэтти. – Он останется на некоторое время в моей комнате, чтобы преподать тебе урок, вот и все.

Ингрид кивнула:

– Я знаю, что он чувствует. Он меня простит, но не сразу.

Попробовав получившуюся смесь, она вытряхнула туда еще пакетик арахиса.

– По дороге из школы домой меня сегодня подобрал Грег. Сказал, что везде меня ищет, потому что хочет спросить моего совета, как ему вести себя с девушкой, которая пришла к нему за помощью в деле о разводе.

Пэтти прервала ее объяснения:

– Погоди, я что-то не поняла. Он хочет посоветоваться с тобой? – и добавила про себя: – О господи!

– Она примерно моего возраста… ну, ей семнадцать… и она замужем всего шесть месяцев, за парнем, который учится в средней школе и которого она знает с детства. И ты знаешь, что ей не нравится?

Она неизменно торопилась ответить на собственные вопросы, пока на них не ответил кто-нибудь другой.

– Ее муж не открывает перед ней дверцу машины, как делал, пока они не поженились, не зажигает сигарет и не вносит в дом покупки. Поэтому она думает, что он ее больше не любит, и хочет, чтобы Грег получил для нее развод. А Грег пытается отговорить ее, хотя и потеряет на этом две сотни долларов – именно столько он берет за дело о разводе, – и ему действительно нужны эти две сотни.

– И он решил посоветоваться с тобой. Ну-ну. Ты же у нас авторитет в вопросах любви.

– Ну хорошо! Во всяком случае, он хотел опробовать на мне свой подход. Как он сказал, посмотреть на мою реакцию.

Снова зазвонил звонок входной двери. Женщина-соседка принесла письмо от родителей, доставленное ей по ошибке. Пэтти испустила вопль, мгновенно привлекший к ней Ингрид и Майка, и они уселись на ручках огромного кресла, пока ее пальцы разрывали конверт с маркой Гельвеции.

– Гельвеция? – спросил Майк. – Где это?

– В Швейцарии, маленький глупый кролик, – объяснила Ингрид.

– Нет, но почему бы так прямо и не сказать?

Пэтти вынула из конверта две записки, по одной от каждого из родителей. Отец писал о Люцерне в Швейцарии. Он описывал, как англичане колонизировали Люцерну, «город, где раньше жили швейцарцы», но, с обычной для англичан тактичностью, позволили швейцарцам по-прежнему использовать свой флаг и, опять же с обычной для англичан вежливостью, терпели у себя некоторое количество американских и немецких туристов.

Майк сказал:

– Он пишет так же смешно, как Арт Бухвальд[5].

– Кто это? – спросила Ингрид.

Майк испустил страдальческий вздох.

– Я окружен идиотами. День за днем я сражаюсь с невежеством.

– Ты и сам не знаешь, – возразила Ингрид. – Ты видел где-то это имя и делаешь вид, будто знаком с ним.

Пэтти прочла записку от матери, в которой перечислялось все, что они видели в Италии. Их мама выжимала из всякой поездки максимум возможного за свои деньги. Она готова была посетить каждую картинную галерею, каждый музей, поехать на каждую экскурсию – в общем, максимум того, что можно втиснуть в физически невыносимое четырнадцатичасовое расписание. Их папа безропотно сопровождал ее, хотя сам предпочел бы побродить по маленьким окраинным улочкам незнакомого города. При этом он заходил в случайные лавочки, обедал в маленьких тавернах, подолгу сидел в уличных кафе и наблюдал за проходящей мимо толпой. Его интересовали живые и активные люди, он не был сторонником поклонения старым вещам только потому, что они старые. Иногда он отпускал замечания о том, что то или иное место нуждается в команде мусорщиков, чтобы расчистить тысячелетние завалы, и подобные замечания шокировали мать. Она не догадывалась, что люди, живущие в этом месте, хотят того же, что по вечерам многие из них разглядывают в журналах фотографии современных ванных комнат и мечтают о них, сознавая при этом с грустью, что им придется до конца своих дней мириться все с тем же пожелтевшим унитазом.

На этот раз мамин рассказ оказался короче, чем обычно. В заключение она писала: «Увидев такое множество чудесных мест, о которых мы с папой мечтали с тех пор, как поженились, я вдруг начала сомневаться, стоит ли все это шести недель жизни без вас, когда у нас так мало времени, чтобы пообщаться со своими детьми. Ведь вы скоро вырастете и уйдете от нас. Наши сердца каждый день остаются с вами, куда бы мы ни ехали. Мы вас всех так любим, а пребывание вдалеке от вас делает любовь, кажется, еще более сильной, так что временами даже больно».

Когда Пэтти закончила, они долго молчали, глубоко тронутые. Потом Пэтти бодро сказала:

– Давайте обедать. Знаете, они ведь не умерли.

Майк прочистил горло.

– Как только вернутся, надо будет выбить у них велосипед, пока они не забыли, как сильно меня любят.

Ингрид вскинулась на него:

– Ты невозможен. Абсолютно невозможен. Правда, сестричка?

11

Сэмми вышел в семь утра, чтобы взять утренние газеты с большой стойки на