Искатель, 2011 №4 - Владимир Соколов

Я сам едва переставлял ноги. Силы совсем покинули меня. Тащить меня было некому. У всех была одна задача — спасти ребенка. Костер мы развести не могли. Спички у меня отсырели и не загорались, а Петя оказался некурящим. Газовых зажигалок тогда не было.

Катя упала и уже не могла подняться. Вы не поверите! Девочка молчала, только ручки в мокрых рукавичках делали судорожные движения туда-сюда. Маленькое существо ползло вперед, к теплому дому, боролось за жизнь.

Петя взял Катю на руки. Валя не выдержала и стала плакать навзрыд. Я тоже начал впадать в отчаянье. Мы вдруг почувствовали, что до села не дойдем и замерзнем в темном глухом лесу у берега северной реки.

Предчувствие смерти дает человеку второе дыхание, какие-то внутренние резервы, непреодолимое желание во что бы то ни стало выжить.

Поняв, что через бурелом леса по берегу не дойдем до Каменского, а ночью замерзнем в тайге, мы умудрились рискуя жизнью, ухватившись за последнюю соломинку, через полосу воды выйти на заматеревший лед. По тонкому льду идти стало легче, но у нас уже не было сил. Мы шли, скользили подошвами обуви, местами лед трещал. Он был прозрачный, как стекло. Ветер сдул весь снег, и видно было, как подо льдом течет вода. На неокрепшем льду мы каждую секунду рисковали провалиться. Но другого выхода у нас не было.

Едва волоча ноги и продрогшие тела, мы преодолели еще полкилометра.

Все, дальше идти уже никто не мог. Мать с дочкой упали на лед, Катя ухватила Валю за шею. Петя сел рядом. Я стоял, покачиваясь, не зная, что дальше делать. Мы были одни в ледяном безмолвии. Никто не мог нам помочь.

И в это время, в минуту отчаянья, совсем близко, метрах в двухстах, я увидел огни. Это был не мираж. Это светились окна домов поселка.

Огни придали нам надежду, капельку сил, и мы дошли до Каменского.

Я вошел, точнее, вполз в свою квартиру. Жена и дети мирно спали. Было два часа ночи. Позади семь километров непролазной лесной дороги, по которой мы шли четырнадцать часов. Я выпил двести граммов водки и заснул мертвым сном. Праздник мне уже был не нужен.

Когда я вспоминаю этот случай на севере Камчатки, то виню себя не за легкомысленный поступок, едва не стоивший мне и троим моим спутникам жизни.

Я виню себя за то, что, пожалев свое больное немолодое сердце, не пожалел маленькое сердечко девочки Кати и не взял ее на руки. Не попытался даже пронести уставшего и озябшего ребенка хотя бы несколько метров. Меня уже тридцать лет мучает совесть за мою слабость. В моих глазах появляются слезы. Ночами мне снится один и тот же жуткий сон: переход пешком по тайге, которая не прощает людям слабости и глупости.

Перед моими глазами возникает маленькая путешественница — пятилетняя девочка Катя, едва не погибшая по вине взрослых.

Перед моими глазами стоят не по-детски мужественные, до боли прекрасные серые глазенки малышки, в которых застыли две слезинки-льдинки и укор мне и всему жестокому миру. Я вижу маленький полураскрытый детский ротик, не издавший ни крика, ни плача в течение более полусуток тяжелейшего пути. Такой путь не каждый взрослый мужчина выдержит, а она выдержала.

Маленькая девочка и ее маленькое сердечко оказались сильнее, чем сердце взрослого мужчины. Это я понял слишком поздно.

Много лет спустя, я вдруг случайно вспомнил, что Катина мама — Валя — удаляла мне больной зуб. Почему врач не вырвала у меня здоровый зуб? Мне было бы сейчас легче. Самое удивительное то, что никто из нас не обморозился и не заболел. Болею лишь я душевной травмой, которую нанес сам себе.

Кем стала Катя, я не знаю, и как сложилась ее судьба, мне неизвестно. Может, она стала зубным врачом, а может быть, геологом. И бродит сейчас по необъятным просторам Камчатки, как бродит память о Кате в моей душе...

Прошло два месяца. Я едва отошел от опасного перехода по снежным завалам, когда поступило сообщение о том, что в селе Таловка сгорел новый строящийся двухэтажный дом на восемнадцать семей. Здание было почти готово, и в нем велись отделочные работы. Вертолетом мы с прокурором района Лукиным и пожарным инспектором Домниным добрались до места происшествия. Вышли из винтовой машины, которая, помахав лопастями, тут же улетела неизвестно куда. Сразу попали в объятия сорокаградусного мороза. Ветра не было, воздух застыл от жуткого холода, натуженно гудели провода, натянутые до предела и готовые оборваться в любую секунду. От яркого солнца снег искрился волшебными кристаллами и слепил зрение. От низкой температуры глаза слезились, а слезы мгновенно превращались в бисер прозрачных льдинок. Брови и ресницы покрылись белой снежной ватой. Снег хрустел под ногами. Звук был такой, как будто хозяйка мяла капусту для засолки. В уши лез леденящий душу монотонный звон холода. Казалось, что все вокруг погрузилось в вечную мерзлоту и холодную бесконечность Вселенной.

Жилой дом полностью сгорел, но колышущиеся языки огня жадно долизывали остов здания, а догорающие бревна и доски дымили и чадили. Удушливый, едкий угарный газ туманил сознание, и трудно было дышать. Осмотр пришлось отложить до завтра. Прокурор с пожарником отправились в сельский клуб на сход жителей, а я удрученно пошел в сельский совет. Председатель Николай Петрович протянул мне руку:

— Здорово. Только построили, и на тебе. Все труды коту под хвост.

— Здравствуйте. Да, обидно, конечно...

— Сегодня похороны у коряков, — сказал мне председатель сельсовета. — Поедем, посмотришь, как местные жители кремируют покойников?

— Никогда этого не видел, поедем.

Председатель запряг в сани лошадь со странным прозвищем Пучеглазка, и мы поехали в тундру. Сивая кобыла неохотно тащила сани с двумя мужиками, недовольно махала головой, делала непристойные звуки: попердывала. Животное наверняка думало: «На кой черт в такой мороз я должна бежать неизвестно куда?»

Проехали около трех километров и увидели в снежном мареве толпу суетящихся людей.

Подъехали ближе, и перед нами предстала довольно странная картина. В сугробах была навалена большая куча из кедрача, стланика и хвороста, высотой около двух метров. Четверо аборигенов-камчадалов проворно затащили наверх покойника-сородича Толю, завернутого в белую простыню. Вокруг толпились около пятидесяти мужчин и женщин, среди них были подростки и маленькие дети. Все аборигены одеты в национальные одежды: шубы из оленьих шкур, расшитые разноцветными шелковыми лентами и переливающимся всеми цветами радуги блестящим бисером. На ногах — унты, на головах — меховые лохматые волчьи или собачьи шапки с длинной шерстью, а на некоторых аборигенах