Искатель, 2011 №4 - Владимир Соколов

Камчадалы были возбуждены, что-то громко кричали на непонятном языке и протягивали руки к небу, призывая поучаствовать в происходящем небесные силы. Среди толпы выделялся шаман, в руках он держал большой бубен из выделанной оленьей кожи. Колдун был одет в лохматую медвежью шкуру, украшенную полосками цветной материи и расшитую бисером. На голове большая шапка из волчьей шкуры, на лице расписанная красками маска из обожженной глины — то ли Соловья-разбойника, то ли дракона.

Коряк, на котором красовалась голова росомахи, принес канистру с бензином, облил горючим всю кучу хвороста, чиркнул спичку и поджег сухой мох. Пламя сразу охватило пирамиду дров, кедрач быстро разгорался и громко трещал. И тут началось... Карнавал по-корякски. Шаман заколотил в бубен, подпрыгивая, извивался всем телом, приседал и что-то выкрикивал гортанным голосом.

Аборигены пили водку из горлышек бутылок и хороводом плясали ритуальный танец, в котором принимали участие подростки и маленькие дети. Танцоры махали руками, извивались, как змеи, раскачивались из стороны в сторону и громко пели национальные песни. Колдун, дергаясь в конвульсиях, выпучил глаза и, вращая белками, упал на снег, едва не попав в костер, но продолжал сучить ногами, неистово лупить в бубен и орать невесть что.

Костер разгорался все сильней, едкий черный дым поднимался к небу, сучья хвороста трещали и стреляли, как из ружья.

И вдруг!.. Что это?.. Мистика? Меня охватил неописуемый ужас. Я увидел, что покойник медленно стал поднимать вверх сначала одну, потом вторую руку, как будто взывал к небесам взять его душу. Кострище горело ярким пламенем и медленно оседало вниз. Мертвец стал поднимать вверх свои ноги. Это было жуткое зрелище, нервы мои не выдержали, и я отошел в сторону, не решаясь досмотреть триллер до конца.

— Страшно? — спросил у меня председатель сельсовета.

— Не то слово, — ответил я.

— Это у покойника от высокой температуры пружинят мышцы, и они приходят в движение, — пояснил Николай Петрович.

Через короткое время дрова сгорели, кремируемый в позе боксера также сгорел и превратился в кучку серого пепла, который тут же ветром разбросало рваными лоскутами по белому снегу. Необычный ритуал был закончен, карнавал подошел к своему завершению, обессиленный шаман лежал неподвижно около тлеющего кострища, обнимая бубен, а аборигены с чувством выполненного долга стали расходиться по домам.

Я не успел прийти в себя от пережитого ужасного зрелища, как «Пучеглазка» домчала нас до села. Ко мне подошел слегка пьяный знакомый местный житель Коля Тынынкав:

— Сдолово, насяльника, засем пугайся? Мелтвый там... — показал Коля рукой на небо, — а мы сдесь. Пойдем ко мне гости! — сказал он, увидев мой испуганный вид и поняв, что я возвращаюсь с похорон.

Отказывать местным жителям было дурным тоном, да и в гостинице вряд ли были свободные места, и поэтому я, поблагодарив Николая Петровича за экскурсию, пошел ночевать к гостеприимному аборигену. Надо сказать, что коряки — добрый и душевный народ, несколько наивный, но очень добропорядочный и чуткий к чужому горю. Среди коряков есть немало талантливых художников, артистов, писателей, спортсменов и даже общественных деятелей. Однако постоянное употребление алкоголя, беспробудное пьянство, беспорядочные половые связи и тяжелые условия жизни привели этот небольшой, но прекрасный по своей сути северный народ к постепенному вымиранию. Средний возраст коряков едва дотягивает до сорока пяти лет, пожилых аборигенов можно было по пальцам пересчитать. Однообразная еда, суровый климат также оказали свое влияние на демографию коряков. Молодые корячки — кормящие матери — часто «присыпали» своих младенцев, то есть в нетрезвом виде по неосторожности придавливали их своими телами, отчего малыши задыхались.

Роста коряки небольшого, в среднем метра полтора, да и интеллект большинства из них желал бы быть выше. По натуре они незлобны, добродушны, гостеприимны, очень любознательны. В основном, ведут кочевую жизнь, перегоняя стада диких оленей с одного места на другое в поисках новых пастбищ из мха, травы и ягод. Живут в группах по нескольку семей в больших круглых чумах из оленьих шкур. Посредине чума находится очаг из камней, в котором непрерывно горят дрова, дым поднимается вверх и выходит наружу через маленькое отверстие. Очаг служит и источником тепла, и местом приготовления пищи. Пол чума застелен шкурами оленей и медведей. Освещение — свечами и керосиновыми лампами. Питаются оленеводы в основном мясом оленей, рыбой, грибами и ягодами. Вертолеты им доставляют крупу, сахар, соль и другие продукты. Вот и вся цивилизация. И так изо дня в день, из года в год. Есть и оседлые коряки, но их мало. Они, как правило, нигде не работают, живут как бомжи, спиваются и рано уходят в иной мир.

Коряки создают непрочные семьи, имея одну жену и несколько детей, изменяют женам направо и налево, а предложить гостю переспать со своей супругой у них считается частью гостеприимства. Если гость откажется, то может очень сильно обидеть хозяина. В то же время аборигены не только меняются женами, но и меняют семьи.

Вот к такому коряку я и попал в гости, в чем потом сильно раскаивался и проклинал местные обычаи почем зря.

Коля Тынынкав, едва переступив порог своего жилища, крикнул:

— Белка! Сегодня будес спать с насяльника, а моя посла на поминки!

Молодая корячка Верка, ни слова не говоря, пошла стелить постель. Лица ее я рассмотреть не успел. Коля, не задерживаясь, хотел уйти допивать водку, оставшуюся после кремации трупа умершего, но я его остановил:

— Коля, зачем мне твоя Верка, у меня своя жена есть!

— Чусой сена лусе, ты гость, не будес спать с Белкой — обилие Колю, — бескомпромиссно ответил гостеприимный хозяин и ушел на поминки, хлопнув дверью.

Я оказался в щекотливом положении и не знал, что делать. Верка уже постелила и, видимо, с нетерпением ждала гостя.

Я и не думал изменять своей жене, но я устал, идти в холод не хотелось. Не увидев Колиной жены, не раздеваясь, я прилег на скрипучую кровать на кухне и тут же уснул мертвым сном.

Рано утром с поминок возвратился хозяин, он был изрядно пьян и едва держался на ногах. Коля, не поздоровавшись и не замечая меня, прошел в спальню и завалился под теплый бок супруги.

Я тихонько, чтобы не потревожить хозяев, надел свою меховую куртку, шапку и пошел на работу.

В сельсовете горел свет, председатель находился на месте. Попили с Николаем Петровичем чаю с хлебом и оленьей колбасой. Представитель Советской власти хитро, с ехидной улыбкой поглядывая на меня,