Особая война - Сергей Иванович Зверев

О Зое в этот момент думал не только командир, о ней думал и Саша Канунников, сидя в промерзшей ямке в снегу среди густого кустарника. Он думал о Зое и о Светлане, дочери командира. Девушки дружили, но потом Светлану пришлось из-за ее здоровья отправить на Большую землю. Как она там? Канунников не мог забыть глаза девушки, ее голос. Эти воспоминания немного согревали закоченевшее тело. Или лейтенанту это только казалось. Не важно, кажется или нет, главное, что становилось теплее. Ну хоть чуток!

Март 1942 года встретил землю не весенней капелью, а жестким, колючим холодом. Воздух, густой и промозглый, впивался в кожу тысячами невидимых иголок. Лес еще спал под тяжелым ноздреватым снегом, и только редкая птица осмеливалась нарушить эту мертвенную, настороженную тишину.

На склоне обрывистого берега, поросшего низким, цепким кустарником, не было ничего живого. Ничего, кроме лейтенанта Канунникова. Он был не человеком, а частью пейзажа. Его белый маскировочный костюм покрылся коркой льда, сливался с серовато-белым снегом на берегу. Капюшон, надетый поверх шапки-ушанки, был густо усыпан веточками и льдинками мокрого смерзшегося снега, превратившись в бесформенный бугор. Лицо, обветренное до синевы, с обмороженными скулами, ощущалось как каменная маска. Уставшие глаза готовы были закрыться, но Сашка последними усилиями воли открывал их и смотрел, фиксировал все, что происходит на мосту и на берегу возле него. Они дежурили по очереди с Максимовым, вмерзая за сутки в этот берег, в этот снег с крупинками льда. А потом несколько часов отогревались в доме лесника, где Елизавета отпаивала их горячим отваром из трав.

Задача была проста на словах и невыносимо сложна в исполнении. Не просто подорвать. Подорвать наверняка. А для этого — знать. Знать все. Все до мелочей.

Каждый час, по строгому расписанию, из дзота у ближнего берега выползали две фигуры в серо-зеленых шинелях. Они шли не спеша, лениво переговариваясь, пар от дыхания клубился над ними, как дымок от папирос. Канунников замирал. Бинокль он не использовал — стекло могло выдать бликом место его нахождения. Надеялся только на зрение, только на внимательность. Он следил за их маршрутом: вот они прошлись по настилу, лениво пихнули сапогом железные конструкции, посмотрели вниз, на темную, уже тронутую промоинами воду. Один даже не стал нагибаться, просто бросил взгляд. Второй, помоложе, что-то сказал, и они облегченно засмеялись, поворачивая назад. «Дежурный обход, — мысленно констатировал Канунников, пальцами в двойной перчатке с трудом сжимая карандаш. — Без особого рвения. Время: 10:17». И снова тишина. И снова холод.

Холод был не просто фоном. Он был врагом, более настойчивым и беспощадным, чем немцы. Он пробирался сквозь слои одежды, впивался в тело, сковывал мышцы. Он заставлял зубы стучать мелкой дрожью, и Канунникову приходилось с силой сжимать челюсти, чтобы этот стук не отдавался в черепе. Он заползал за шиворот, ледяными пальцами проводил по позвоночнику. Ноги, поджатые под тело, сначала ныли, потом гудели, а теперь он уже не чувствовал их вовсе.

Руки. Руки были главной проблемой. Ими нужно было писать. Каждые пятнадцать минут он, превозмогая скованность от холода, снимал с руки варежку, потом — тонкую шерстяную перчатку. Кожа белела, пальцы не гнулись. Он дышал на них, пытаясь вернуть хоть каплю жизни, потом с нечеловеческим усилием выводил в ученической тетрадке: «11:32. С востока подошел состав. Остановился. Охрана усилила внимание. Проверка документов у машиниста, осмотр паровоза. Отправление: 11:45».

Боль была постоянной, но привычной. Хуже было онемение, сон, который подкрадывался к глазам. Мир сужался до полоски реки, стальных балок и бесконечного давящего ожидания. Мысли начинали путаться, в голову лезли обрывки теплых воспоминаний — печка в родительском доме, горячий чай… Он встряхивался, кусал себе губу до крови. Резкая боль возвращала в реальность. Реальность снега, стали и долга. Канунников думал о тех, кто был с ним в отряде. Кто мог сейчас идти по лесу в сторону города, насквозь продуваемый ледяными ветрами. Все сейчас работали на предстоящую операцию, у каждого было свое задание. Там ждали его разведданных. От этих записей в промерзшей тетрадке зависела жизнь его товарищей. От них зависел успех операции. И это не просто удар по врагу, не просто гибель десятков и десятков фашистов, возможно, уничтоженных танков или цистерн с горючим. Взрыв моста — это еще означает и веру людей, оказавшихся на оккупированной территории, в то, что Красная Армия вернется, что врага изгонят с этой земли. Это осознание грело сильнее любой печки. Оно было тем внутренним огнем, который не давал ему превратиться в ледышку. Он был не просто замерзшим человеком в кустах. Он был нервом войны, ее глазами и ушами. Он был тем, кто, стиснув зубы, осуществит взрыв моста.

Солнце, бледное и бессильное, совершило свой путь по небу и начало клониться к лесу. Тени удлинились, мороз крепчал. Канунников почти не шевелился, лишь его глаза продолжали фиксировать, а мозг считать, анализировать. Вот сменился караул. Вот прошел патруль вдоль полотна. Вот… да, вот оно. Новый, не отмеченный ранее факт. Один из часовых, сменившись, не пошел в дзот, а обошел мост с другой стороны и замер у опоры, закурив. Незапланированная остановка. Возможно, ничего особенного, а возможно — дополнительный пост, который они не заметили с первого раза. Пальцы снова обнажились, синие, почти неживые. Карандаш скользнул по бумаге, оставляя кривую, но разборчивую запись. Последнюю за сегодня.

Сумерки сгущались, превращаясь в синий, холодный мрак. Пора было уходить. Скоро приползет старшина Максимов, они обменяются несколькими фразами, и тогда Канунникову придется выдержать еще и длинный путь на базу отряда. Медленно, со стоном разгибая каждый сустав, лейтенант Канунников начал пытаться снова изменить хоть немного положение окоченевшего тела.

Глава 4

— Зоя, что с тобой? — Елизавета смотрела на девушку, как та с хмурым лицом делала перевязку Сороке.

Раненый особист тоже присматривался к девушке, понимая, что внутри у Зои творится что-то неладное. Всегда энергичная, разговорчивая, девушка вдруг замкнулась в себе, стала постоянно погруженной в какие-то свои мысли, которыми не делится ни с кем в отряде. Но Сорока решил, что причина такого настроения Зои проста. Он хорошо видел, как Зоя смотрит на Канунникова, замечал, как девушка пыталась незаметно для окружающих ухаживать за лейтенантом. И он тихо рассмеялся:

— Влюбилась, видать, девка!

— Ничего и не влюбилась! —