Особая война - Сергей Иванович Зверев

это не убавило. Пусть замерзла, пусть неимоверно хочется есть, но ведь можно и потерпеть ради задуманного ею. В крайнем случае можно будет утром пойти на базар и попытаться обменять свои шерстяные, еще совсем целые варежки на еду. Ничего, сильных морозов уже не будет.

…Люди собрались на базаре, как только первые лучи мартовского солнца осветили худые и прогнившие деревянные навесы над старыми прилавками. Утреннее солнце не принесло тепла. Оно оставалось по-прежнему сырым и промозглым. Снег, слежавшийся за зиму в грязно-серую зернистую корку, теперь подтаял и обнажил черные раны земли, пропитанные талой водой. Воздух был плотным, тяжелым от запахов: кислого дыма из печных труб, в которых жгли все, что горело, влажной шерсти одежды и главного — унылого и тоскливого гула голосов. Базар был не базаром, а сборищем теней на раскисшей площади у старой, с проваленной крышей, синагоги. Немцы запретили всякую торговлю, но это явление было из другого измерения, вне их приказов. Здесь не торговали. Здесь совершали молчаливый, отчаянный обмен последних крох прошлой жизни на несколько глотков будущей.

Деньги были просто цветной бумагой, никому не нужной макулатурой. Единственной валютой были хлеб, картофелина, горсть соли, кусок сала. И люди несли сюда то, что еще вчера казалось священным и неприкосновенным.

Атмосфера была гнетущая: непрерывное шарканье ног по грязи и сдержанный, сиплый шепот, больше похожий на шипение. Люди не разговаривали, они делали предложения, как молитву или пароль:

— За пару сапог добротных… муки бы… горсточку…

— Детское пальтишко, шерстяное… почти новое… на картошку…

Их глаза избегали встречных взглядов. А если и встречались, то в них была только мольба понять, уступить, сжалиться. Стыдно было оттого, что приходится выносить на поругание память о сыне, ушедшем с красными, о дочери, о себе прежнем.

На «прилавках» — разложенных на ящиках, растянутых на коленях платках — лежала грустная летопись разоренных жизней. Серебряная ложка с вензелем, тускнеющая в сыром воздухе. Распятие из темного дерева. Пара тонких дамских перчаток, жалобно и нелепо выглядевших в этой грязи. Кто-то принес патефон с пластинками — и стоял рядом, безучастно глядя, как дождь размазывает этикетки с Шаляпиным и Вертинским. Книги в кожаных переплетах, которые теперь оценивались не по мудрости, а по весу и по тому, насколько хорошо горят.

Покупателей в привычном смысле не было. Были такие же тени, но с жестким взглядом прищуренных глаз. Мужики из окрестных деревень, рискуя жизнью — за спекуляцию расстрел, — привозили в телегах под холстиной мешки с сушеным тыквенным жмыхом, мерзлой свеклой, иногда — священным, почти мифическим товаром — куском свинины. Они ходили медленно, оценивая окружающих, их руки в грубых рукавицах сжимали предлагаемое богатство: буханку хлеба, темную, липкую, но от вида которой кружилась голова.

Обмен происходил быстро, почти украдкой. Бабушка в стеганой безрукавке, лицо которой было похоже на высохшую грушу, протягивала офицерский бинокль в кожаном футляре. Мужик молча щупал его, крякал и совал ей в руки две мерзлые, грязные картофелины. Бабка жадно хватала их, судорожно прятала за пазуху и быстро, не оглядываясь исчезала в толпе. Бинокль, который, возможно, видел поля сражений Великой войны, теперь будет менять хозяина, чтобы в итоге попасть в руки фельдфебеля за пачку сигарет.

На краю площади, у забора, с выцветшими от слез глазами, сидела молодая женщина. Перед ней на платке лежала шелковая свадебная фата, белизну которой уже победили серые разводы сырости. Она не произносила ни слова. Она просто смотрела на проходящих пустым, невидящим взглядом. Фата была немым криком, последней надеждой, ценой которой мог стать небольшой кусок хлеба для ее ребенка. Зоя постояла рядом с женщиной и, прикусив губу, чтобы снова не расплакаться, отошла в сторону, держа перед собой свои варежки и заглядывая в глаза проходившим мимо покупателям. Рядом стояла такая же, как и она, молоденькая девушка, которая держала на руках почти новую железнодорожную шинель с петлицами.

— Никому это не нужно, — вздохнула девушка, бросив взгляд на Зою, стоявшую рядом. — Если бы ватник, душегрейку меховую. А на што людям нынче шинель?

— Может, повезет и много еды за нее дадут, — чтобы поддержать разговор, сказала Зоя.

— Да мне бы лекарства, — со вздохом ответила девушка. — Батька болеет. Врач сказал, что лекарства нужны.

Зоя только вздохнула, вспомнив Матвея Захаровича, Люсю, которой тоже были нужны лекарства. И ведь какое совпадение, у этой девушки отец тоже железнодорожник. Но об этой девушке она сразу забыла, как только пожилой мужчина, одетый довольно неплохо для этого времени, остановился и принялся щупать варежки, которые пыталась продать Зоя.

— Хорошие варежки, — заключил он, покачав головой. — Хорошая домашняя вязка, шерсть настоящая, плотные. Хорошо тепло держат, наверное?

— Очень хорошо, дяденька, — заверила Зоя. — Вообще руки не мерзнут зимой. В любой мороз!

— Ну, это ты привираешь, — рассмеялся мужчина. — Хороши варежки. Что хочешь за них? На еду меняешь?

Зое очень хотелось есть, и она пыталась любой ценой не отпустить единственного покупателя, который подошел к ней за это утро. В результате ей удалось к варежкам приложить шерстяной шарф и получить за это треть буханки ржаного хлеба и небольшой кусочек сала. Женщины, стоявшие неподалеку и наблюдавшие за обменом, с завистью проводили взглядом Зою.

Чтобы поесть, надо было где-то спрятаться. Возвращаться в дом Попова нельзя — там может быть кто-то из партизан или даже сам Романчук. Решив, что не стоит терять время, а лучше продолжить наблюдение за мостом и подъездными путями к нему, Зоя забралась в разрушенный сарай возле запасных путей и развернула сверток со своим богатством. Нет, все есть нельзя, надо оставить половину на другой раз, решила девушка. Кто знает, сколько еще придется вот так в одиночку продумывать план. А потом еще его надо и реализовать. Но на голодный желудок боевые операции не делаются. Сил не хватит, а они понадобятся. Дело сложное и тяжелое. Может, взрывчатку таскать придется. Зоя хмуро смотрела по сторонам, сетуя, что в голову не приходят дельные мысли, и тут снова ее взгляд остановился на маневровом паровозике.

Она видела его вчера. И снова этот паровозик, растащив какие-то вагоны по путям, загнали в «отстойник». По лестнице спустились машинист с помощником, потом два немецких солдата и ушли в сторону мастерских. И тут Зоя замерла с куском хлеба во рту, даже перестав жевать. Так вот же! Это то, что и нужно. Если незаметно захватить этот паровозик, нагрузить его взрывчаткой, а потом под каким-нибудь предлогом загнать на мост и там взорвать! Или просто разогнать и отправить на мост, и немцы не смогут его