Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

сделать себе инъекцию инсулина. И Анна, которая боялась игл так, как другие боятся змей, пауков или темных комнат, умолила меня дать обещание, что ей не придется колоть себя самой. И я пообещал. Но в день выписки пришла сестра и стала заставлять ее делать инъекцию в и без того исколотую руку. Сначала мы оба — и я, и Диана — молчали, предоставив сестре мягко, а потом и не очень убеждать пациентку в целесообразности того, чего она так страшилась. В итоге, видя бездействие своих верных союзников, почти оглохшая от ужаса Анна с мольбой посмотрела на меня. И я, хотя и понимал, что ей полезно научиться себя колоть, все-таки сказал сестре: «Не надо». Анну могло предать ее тело, но не отец.

— Она сама, — повторил я.

— Хорошо, — согласился индиец. — Только пускай не мешкает.

Я протянул Анне остро отточенную стрелку. Она дрожащей рукой поднесла ее к среднему пальцу и кольнула. Дочь еще отводила ланцет в сторону, а на пальце уже вздулась яркая капелька крови. Я хотел сам снять показания, но Анна отняла у меня прибор. Маленькая девочка превратилась в настоящего бойца.

С сахаром в крови оказалось все нормально — 122.

Я сказал интерну, что эндокринолог дочери доктор Барон прибудет с минуты на минуту.

Однако доктор Барон не появился. Интерна по пейджеру вызвали в приемный покой. Вернувшись, он сказал, что доктор Барон разрешил отпустить Анну домой.

— Он не приедет?

— Нет необходимости. Я сообщил ему показатели, и он сказал, что все в порядке.

— Я думал, он захочет ее осмотреть.

Интерн пожал плечами: дескать, врачи, что с ними поделаешь?

— Прекрасно, — вздохнул я.

— Могу я перемолвиться с вами словечком? — обратился ко мне интерн.

— Разумеется.

Мы отошли в другой конец смотровой, где сидел китаец и неотрывно смотрел на свою окровавленную руку.

— Скажите, как у нее со зрением?

— С чем?

— Со зрением.

Понятно, со зрением.

— Нормально. Ей прописали очки для чтения. Предполагается, что она в них работает. — Я задумался и не смог вспомнить, когда в последний раз видел Анну в очках. — А что?

— Там какое-то нарушение, — пожал плечами индиец. — Не ухудшается?

— Не знаю, не замечал. — Я почувствовал в желудке знакомую тяжесть, камень, который даже в такой прекрасной больнице, как Еврейский госпиталь Лонг-Айленда, не сумели бы вырезать.

— Хорошо, — отозвался интерн. Он был перегружен работой, проявлял нетерпение, впрочем, держался по-дружески.

— Мне что-нибудь передать доктору?

— Нет-нет. — Индиец покачал головой. — Просто хотел удостовериться.

Я подписал нужные бумаги, дал свою новую кредитную карточку, после чего нам разрешили покинуть больницу.

Мы шли к оставленной на стоянке машине, наше дыхание смешивалось и оставляло в тихом зимнем воздухе одно общее облако пара. «Черное облако», — подумал я. Кажется, это и есть метафора несчастья.

— Послушай, малышка, — сказал я. — Ты в последние дни нормально видела?

— Нет, папа, ослепла, — отрезала Анна. У нее увеличился сахар в крови, но это не затронуло присущее ей чувство юмора, сарказм остался на должном уровне.

— Я просто хотел спросить, как у тебя с глазами.

— Все в порядке.

Но по дороге домой она уткнулась в меня носом, как в те дни, когда была совсем малышкой и хотела вздремнуть.

— Помнишь ту историю, папа? — спросила она, когда мы проехали несколько кварталов.

— Какую историю?

— Ту, что ты рассказывал мне, когда я была совсем маленькой. Про пчелу. Ты ее сам придумал.

— Да.

Я сочинил тогда сказку, потому что Анну ужалила пчела. Анна расплакалась. Желая ее успокоить, я сказал, что злая пчела умерла. Но Анна расстроилась сильнее. Она пришла в ужас от того, что пчела умирает, теряя жало, — пусть даже это жало причиняло боль ей самой.

— Расскажи снова, — попросила она.

— Забыл, — солгал я. — А про лошадей не хочешь? Помнишь, как старик отправился искать приключения?

— Нет, хочу про пчелу.

— Ну, Анна, я даже не помню, как она начиналась.

Зато помнила дочь.

— Жила-была маленькая пчелка, которая никак не могла понять, зачем ей жало, — начала она.

— Да, да… правильно.

— Продолжай.

«Почему дочь хочет именно эту сказку?»

— Она никак не могла понять, зачем ей жало… — подхватил я.

— Потому что… — нетерпеливо подтолкнула меня Анна.

— Потому что видела, что другие пчелы тут же умирают, как только решаются воспользоваться своим жалом.

— Ее подружка… — тормошила меня дочь.

— Ее подружка-пчела, — поправил я, — тетя, дядя Шмель, все они умерли, потому что кого-то ужалили.

— И она сильно горевала, — тихо проговорила Анна.

— Да, горевала, — продолжал я. — Она не могла понять, зачем нужно жало и какой смысл быть пчелой.

— И тогда…

— И тогда стала задавать вопросы зверям в саду.

— В лесу, — на этот раз поправила дочь.

— В лесу. Но никто не мог ей помочь.

— Кроме совы.

— Кроме мудрой совы. Которая сказала: «Вот укусишь и сама все узнаешь».

— И…

— Однажды пчела летала по лесу и увидела павлина. Конечно, она не знала, что это павлин. Она вообще не знала, кто такие павлины. Птица и птица — обычной птичьей наружности, и больше ничего.

— Когда я была маленькой, ты не говорил «и больше ничего», — упрекнула меня Анна.

— Ты выросла. И больше ничего.

— Нет.

— Хорошо. Обычной птичьей наружности. Так решила пчела. А потому села на павлина и задала свой вопрос: «Зачем мне жало?»

— Зачем? — повторила Анна, словно в самом деле хотела узнать ответ. Будто она забыла, и ей не терпелось дослушать сказку до конца.

— «Жужжи отсюда», — ответил ей павлин. И пчела разозлилась.

— И ужалила павлина, — закончила за меня Анна. — Павлин расцвел. Все его перья встали дыбом. Все до единого. И засверкали, как радуга. «Ничего не видела красивее», — подумала глупая пчелка и умерла.

Когда мы свернули на Йель-роуд, я заметил Васкеса. Он неподвижно стоял под фонарем, как часовой.

* * *

Я пронесся мимо него и чуть не залетел на тротуар.

— Папа! — Анна встрепенулась. Встревоженная, наверное, даже напуганная, она вскинула голову и посмотрела в окно.

Каким-то образом я выправил машину и свернул на подъездную дорожку к дому 1823.

— Что случилось? — спросила дочь.

— Ничего. — Самое неискреннее «ничего», которое слетало с уст. Естественно, моих.

Анна оказалась слишком вежливой, чтобы продолжать расспросы после того, как я схватил ее за руку и затащил в дом.

Диана не спала. На кухне благоухало кофе, горел свет, работал телевизор, настроенный на кулинарный канал. Диана ждала, когда возвратятся домой два ее самых любимых в жизни человека.

И мы вернулись.

Диана неправильно поняла выражение страха на моем лице — решила, что оно вызвано ночными событиями. А что еще она могла подумать, если